Никто из нас – гастролеров – не знал об этом. Не принято в мире цирка обсуждать раны и шрамы, травмы и прочее… Их слишком много, они слишком часто… И это как-то не обсуждается всуе, только если по делу, если надо знать, на что способен человек, для номера, для представления. Или если этого требует костюмер и гример… Когда нужно знать, что именно требуется закрыть и спрятать…
А вокруг – все такое сияющее и блестящее, ну просто как разбитые елочные игрушки.
Тем более все видели, что…
Он часто целует ее руки. Она не отнимает их. Она только-только перестала отнимать их. Она даже позволила ему обнять себя. Она – недотрога и скромница, аристократка и клоунесса, нежный эльф со звенящими крыльями…
Кто из вас может взять на себя такую миссию и нарушить чужое счастье…
Она молода, она и так наплакалась… Пусть ей достанется счастье, хоть немного. Хотя бы на краткий миг. За все ее страдания!
Она искала свою шкатулку. Она бегала по всему цирку, пряча руки.
Она нашла меня каким-то звериным чутьем, влезла в мой черный, грязный угол. Она не кричала, не плакала, просто молча, требовательно посмотрела. Я сама отдала ей это. Молча, щеки и уши горели.
Она повернулась и ушла. Моего дядю с того вечера она избегала. Меня тоже. Впрочем, я и сама боялась встреч с ней. Ее изуродованные руки плыли перед моими глазами. Впервые я поняла, что красота конечна, что мы конечны, мы смертны, наши тела не гарантируют невредимость.
Это было больно понимать, это было страшно запомнить. Вдруг я стала замечать то, о чем не говорят… Шрамы, травмы, раны, боль…
Я стала чувствовать так, будто это со мной, это у меня, это навсегда. Как будто это мои пальцы всегда будут деревянными.
Вскоре гастроли закончились, и мы уехали.
Я ненавижу цирк…
Во времена моего детства у нас в общаге жил сумасшедший одессит, дядя Миша. Ему было девяносто пять лет, когда мы познакомились, а мне – десять. Мы дружили, я слушала его пластинки и рассказы про разное, еще до войны, и прочее.
Однажды нашу общагу затопило.
Какую-то трубу прорвало!
И вся общага в дерьме!
И воняет жутко!
Мы стоим и печально смотрим на все это! Наш дом в дерьме! И воскресенье и жара! И никто не приедет чинить трубу! Потому что выходной! И где ночевать? А оно все по стенам просто!
Я рыдаю!
А дядя Миша мне говорит:
– Все будет хорошо!
А я ему:
– Почему же? Дядя Миша!
Он задумчиво:
– Я знаю, что пингвины придут спасать нас.
Занавес.
Бабушка моя лечила людей травами, заговорами и разными тайными обрядами.
Так вот. Как-то раз в нашем доме появилась одна семья. Жена с мужем и трое детей, мал мала меньше.
Жена плакала, ревела в голос. От слез и крика ее лицо и руки стали красными и горячими.
– Как жить, не знаю. Был муж как муж, работал, как люди, в поле на тракторе, не пил, не курил. О детках всегда думал, заботился о них. А что теперь? Вот посмотрите!
Мы с бабушкой посмотрели. Перед нами стоял безумный человек. В рваной рубахе, с растрепанными волосами, глаза горящие и счастливые. Лицо его сияло, и губы улыбались. Он как будто и не замечал происходящего. Он был где-то далеко от нас. Рука его была привязана к руке жены.
Жена сказала:
– Он решил, что он птица. Что он может летать, гнездо в саду свил. Зерно ест, воду пьет из ручья. Над нами все смеются. Дети его стыдятся. А я уйти не могу, как же его одного бросить, совсем погибнет без меня. Вот держу, чтобы не улетел, а то сами знаете, у нас вокруг горы-скалы-пропасти. Бросится откуда-нибудь и разобьется. Врачи хотят в психушку запереть, а я так думаю, запрут туда однажды и не выпустят никогда. Такое бывало. Люди говорили. На вас одна надежда. Не отказывайтесь, помогите!
Бабушка спросила:
– А что скажете, если верну его в человеческое состояние, только он больше никогда таким счастливым, как теперь, не будет? И никогда не вспомнит даже, что был таким. И только время от времени станет открываться ему какая-то тоска и печаль по тому, чего он и не помнит. Вроде и жизнь хороша, и дети, жена, работа, дом, но чего-то не хватает, а чего – и не ясно. Как тогда? С этим-то как быть? Согласитесь?
Женщина утерла слезы и кивнула.
Бабушка:
– И нас с внучкой после лечения не вспомнит. Так должно быть. Мы тенями останемся в его памяти. Только и всего. Вот как выйдет за мой порог, так и все, как метлой из памяти вымело.
Жена вздохнула:
– А мне все равно, лишь бы вылечился.
Бабушка забрала несчастного в наш дом на несколько недель. И мы стали жить. Она поила его какими-то отварами, укрывала верблюжьей шкурой, жгла перед ним ароматные травы и купала его в настойках. И говорила с ним часами. Пела с ним песни, уводила его в горные ущелья бродить, в ледниковых озерах нырять. Бросала камни, гадала на кострах, вглядываясь в пламя. Глину теплую мазала на его плечи.
День ото дня безумному становилось легче. И если прежде речь его была неразборчивой птичьей трелью, то постепенно она превращалась в обычную человеческую. Потихоньку он стал похож на себя прежнего, на тракториста.
