И однажды проснулся трактористом. Встал утром, вышел во двор, взял теплую весеннюю землю в ладони и сказал:
– Пахать пора, земля уже поспела.
Бабушка молча подала ему узелок с хлебом, сыром и кувшином молока. И указала на дорогу. Иди, вот теперь ты готов, теперь тебе самое время возвращаться.
Тракторист ушел. А моя бабушка по старому уговору в уплату за свое лечение получила от жены этого человека все зерно, которое тот себе запас, чтобы есть. Мы этим и прожили весну и лето.
И все бы хорошо, только вот не успела жена вовремя гнездо его сжечь, надо было до прихода мужа от нас. Как же успеть, дом, хозяйство, работа, дети. И все одной.
Пришел он, и стали жить, вроде все по-прежнему. Как надо. Только вот утром однажды, когда жена сжигала его гнездо, посмотрел он в огонь и спросил:
– Что это ты делаешь, родная?
– Ничего, просто мусор жгу.
– Мусор? – Он долго-долго смотрел, как пламя уничтожало следы его птичьей жизни. Тревожно стало ему, мучительно, защемило в груди, будто что-то родное погибало в костре.
Но ничего в жизни вроде бы и не изменилось. И дети росли, и поле пахалось, и жена трудилась бок о бок, и вроде все как надо.
Только вот, как предсказывала бабушка, вечерами грустилось ему и тосковалось, так птицы тоскуют по небу, так люди, которые были птицами, тоскуют по себе-птицам и не помнят, что они были птицами. Тоскуют, и не находит их тоска дна и вершины. Вроде жжет в сердце, а о чем – не ясно. Разве у вас не бывает смутной тревоги, как будто пропущено нечто, утеряно в траве?
Прошло много лет. Бабушки уже нет на свете, я выросла, и мои детские черты исчезли, стерлись, теперь у меня другое, взрослое лицо. И только родинки остались на лице. Те самые, мои.
Однажды шла по улице, уже в Алма-Ате. Мимо меня прошел какой-то мужчина, старше меня. Я его не сразу узнала, ну конечно, это Птица. А он сначала прошел мимо, а затем быстро вернулся, догнал меня, схватил за локоть и заглянул в лицо.
– Я вас знаю?
– Не думаю, нет, конечно!
– А вы меня?
– Откуда? Вам показалось. Простите, я тороплюсь.
Я выскользнула из его рук и исчезла в толпе.
– Мы останемся только тенью в его памяти, – говорила бабушка. – Только тенью.
И если ты был птицей и оставил все это за бортом, то незачем тебе помнить и ни к чему тебе напоминать об этом.
В пути я обернулась, затылком почувствовала – смотрит вслед. Грустный, тревожный, испуганный чем-то неизвестным и оттого пугающим. Смотрел и молчал. Долго-долго.
«Человек-птица! Прощай!» – сказала я про себя и ушла. И больше никогда его не видела.
И, честно, я сама иногда чувствую себя такой. Рука привязана к руке, и никому не радостно от моего счастья.
Ночь вокруг, а мне опять не спится. Сижу, надо бы по работе писать, а не хочется.
Не-а.
Полазила по «ВКонтакту». По ЖЖ.
Друзья мои – кто уже женился, кто развелся, кто родил, кто похоронил, а кого самого, да…
Соскакиваем. Исчезаем с линии огня… У меня в классе уже трое.
Уходим. В темноту, в смерть…
Не могу представить себе, что буду старой, что буду торчать в этом мире, одна как ять. Непонятная и вроде как ненужная.
И уходить молодой не хочется, когда столько не сделано.
Грустно.
Просто вспомнилось.
Я когда в школе училась, еще в октябрятах ходила – господи, кто-нибудь, вы еще помните октябрят? – так вот, у нас вожатая устраивала чистку «на классе».
Тетка была старенькая, пенсионерка.
И заставляла вставать перед всеми и каяться в своих грехах, недостатки чистить.
А я убегала и пряталась.
Не хотелось мне чистки.
Однажды я даже описалась перед всеми от напряжения.
Потому что надо чистку перед всеми.
А я и так болезненно застенчивая, к доске выйти не могла, на вопросы учителей отвечала шепотом, глаза опустив.
А тут надо встать и громко:
– Я КАЮСЬ! Я РАСКАИВАЮСЬ!
И вожатая вопит!
– ГРОМЧЕ! ГРОМЧЕ! Я НЕ СЛЫШУ, В ЧЕМ ТЫ ТАМ РАСКАИВАЕШЬСЯ?
А тебе стыдно, и все смеются.
И оттого голос дрожит еще дрожательнее и хочется завыть.
А они ОНИОНИОНИ…
Смеются.
СМЕЮТСЯ…
Ты и так в школе последнее чмо.
А тут…
И я описалась от волнения.
Честное слово.
Я стояла и плакала от ужаса.
А оно само по ногам, предательски.
Потому что страшно, стыдно, и ничего не исправить.
А вожатая кричит:
– Да как ты смеешь! Как ты можешь! На стене наш великий Вождь! Ленин, а ты под портретом…
А я опять самая виноватая, всегда опаздываю, на уроках отвлекаюсь, вместо того чтобы про Ленина в Горках читать, стихи пишу, подражание Омару Хайяму, про вино и про женщин… Эротически-алкогольные.
А еще как-то на канат залезла на физре и уснула. Так и висела, сонная.
Потому что ночью не спала, про Омара Хайяма читала.
Он любимее Ленина в Горках.
И где эти Горки?..
А в школе меня не любили.
Рассеянная и равнодушная.
А еще плакса.
Вожатая меня за ухо – и к директору.
А тот:
– Какой позор! Она это специально! Да! Да! Да! Да! Да! Немедленно родителей! Что за выходки?!
А я вырвалась и сбежала.
И спряталась.
На чердаке, там еще в самом углу такая тонкая паутинка звенела, переливалась, и в щелочку было видно, как птицы летят надо мной в небе.
А я сидела и смотрела, как дрожит паутинка.
И боялась дышать, вдруг она порвется от моего дыхания, и всё.
