Разве кошка или собака могут победить пулю? Или взрывчатку? Неравная битва, даже пытаться не стоит… Это ясно и понятно. Стоит учесть и вычесть…
Она не оставила клинику. Все оставили, а она не смогла. Она осталась. И мама ее осталась.
Разве можно бросить больных, тех, кто без тебя не выживет…
Люди уходили, а она осталась. Она не умела предавать.
И мама ее осталась. Маленькая, старенькая мама…
Две хрупкие женщины и война. Две хрупкие женщины в белых халатиках… они продолжали бороться за жизни. Вокруг все убивали, а они боролись… люди в белых халатах… уставшие люди в белых халатах…
Люди стреляют, люди умирают. И ничей теплый хобот…
Так говорили. Так помнили их, тех добрых и смелых женщин.
Они погибли. Но никто не смог вспомнить, где же их могилы. Так много гибло тогда, хоронили наспех… Как всегда на войне, на любой войне… На войне всегда хоронят как попало, разворачивают землю, бросают в ямы, без гробов, без речей, без имен, без фамилий, без слез (какие слезы, когда они все кончились), в напряженной тишине… И только ветер над головой, ветер носит пыль.
Маленькая женщина-ветеринар, такая маленькая, что даже мне хотелось целовать ее в макушку.
И ее старенькая мама, которая вдруг сильно заболела… И не вывезти ее в Казахстан, и одна она уже не может. Как часто люди не могут, когда одни. Как им трудно, когда они одни…
И теперь их нет… Исчезли, как время… растворились в секундах. Их тела теперь разойдутся на атомы. Они будут всюду… как воздух. И даже если все забудут их поступок, смелый подвиг двух тонких женщин, все равно этого не вычесть. Это останется, этого не вырвать и не отнять.
Совершенное однажды – вечно!
А я все приходила к слону и держала его за хобот. И мы грустили вместе. Мы смотрели на дорогу, мы ждали, когда она вернется, та женщина-ветеринар, и снова начнется счастье. Мы верили, что если войны нет, то это значит только одно, что вот оно – радость вошла в наш дом и больше не покинет…
Слон, наверное, догадался, он, конечно же, догадался…
В воздухе возник холод, солнце скрылось, и птицы, улетающие на юг, кричали особенно тревожно и печально. Разноцветные листья падали на его огромную спину…
Он понял, он все понял, она больше не придет… Никогда… Она теперь, с этого мгновения, в другом мире, там, где нет его, там, где они, может быть, встретятся. А может, и нет… Кто знает, может быть, у слонов другой, отдельный от нас рай?
Ты тот, на ком держится вселенная, на твоей спине, на твоей могучей спине, на которую сейчас так грустно падают пестрые листья… Осень… скоро все занесет снегом. Все станет чистым и свежим, как постиранное белье… Все сотрется, и никто не вспомнит ни о тебе, ни о том, что случилось…
Чистый белый лист. Скоро его суетливо заполнят, но там не будет твоих строк, твоих звуков, твоих следов.
Снег, снег, снег, спаси нас, излечи, останови нас. Дай передышку нашим больным сердцам. Утешь и спрячь. Чтобы не болело.
Мы полюбим тебя, снег, со всей нежностью, с какой могут любить только безнадежные и оставленные на берегу. И пусть ты знаешь многое, но не то, о чем известно им, могущественным и благородным слонам, на чьих древних спинах держится наш тонкий диск.
И, может быть, только они понимают нечто такое о тех мирах и о душах, бороздящих пространства и времена, о чем мы и представления не имеем. Просто они не могут этого нам рассказать или мы не можем это услышать. Наверное, так должно быть. Иначе спины не выдержат и никакой снег не спасет…
Батыра часто снимали на кинокамеру, ученые не давали ему жизни. Изучали его, вдоль и поперек, и писали о нем книги.
А слону было все равно. Он не читал ничего о себе. Он был скромный говорящий слон. Что же тут такого?
Он все ждал и смотрел в крохотную (для него, во всяком случае) дверцу, откуда раньше появлялась она, любимая женщина-ветеринар, в своем тоненьком белом халатике.
А она больше не появлялась…
И он, кажется, знал почему…
Но не хотел этого знать. Он был упрямый слон. Он знал множество слов, кроме одного – никогда.
Он не пропускал ни одну фигурку в белом халатике, все равно, будь то мужчина или женщина, и напрасно тянул свой теплый хобот туда, за решетку, между прутьями, он чуял запах лекарств, столь родной и знакомый, и ждал ее ласки. Но фигурки оборачивались к нему, и он видел, что это не она. Он сердился, наш упрямый слон.
И все равно тянул свой хобот и приглядывался к фигуркам и лицам, выслеживал белое в толпе.
Напрасно.
Что же случилось с ним? Он вдруг как с ума сошел, он никого больше не принимал, из них – тех, что в белых халатиках, он ждал только ее. Он не хотел изменять ей с другими, в белом. Он не хотел, чтобы они касались его тела, которое только для нее. Но они все равно хватали его и трогали своими требовательными руками, своими многочисленными требовательными руками…
Он мог бы затоптать любого, он мог бы убить любого. Своим сильным хоботом схватить и…
