Так вот, когда я была совсем мелкая, мой дядя всегда-всегда рассказывал мне мою самую любимую историю про живого великана. Будто бы рост у него был невероятный и жил он у нас в Алма-Ате. И звали его дядя Вася. И считался он самым высоким человеком в СССР и, наверное, даже во всем мире! Дело было после войны, в 50-х. Говорили, что вроде родом он из чеченцев, или армян, грузин, азербайджанцев. Даже корейцы пытались причислить его к своим. И украинцы, и молдаване, греки, казахи. Все-все пытались.
Настоящего имени этого человека я и не знаю, «дядя Вася» – оно ведь русифицированное. Но слухи ходили, что вроде он Валико, или Вазген, или Валид, или Валихан. Или…
С таким носом большим, что на его горбинке могла уместиться целая стая воробьев! Он носил свою маму под мышкой, обычные жители были ему по колено, одной левой он мог остановить авто, летящее на огромной скорости.
Он честно пытался найти себя в жизни. Все искал место под солнцем. Да никак у него это не получалось. Посудите сами…
Была у него мечта – в кино сниматься. Его как-то даже пригласили, в фильм про войну. Так это же курам на смех. Неловким движением плеча он мог сбить самолет, в танк он не помещался, коленки торчали, да и сами танки ему были чуть больше ботинка. Ползти по-пластунски он не мог, занимал полполя, во всю ширину кадра. Маршировать в ряду его не брали. Потому что остальные солдаты казались по сравнению с ним ясельными малышами.
В окопы он не помещался. Они ему так, по щиколотку. Что воробью – по колено. Его пытались снимать в сцене, где его, советского солдата, окружили и стараются захватить в плен сволочи-фашисты. Так он фашистов в пылу и азарте вхождения в роль случайно перебил.
Выгнали его из кино.
Пошел он тогда в армию. И оттуда его погнали. Вот, ему говорят, представь себе, что это не чучело, а противник. Иди и стреляй в него. А дядя Вася отвечает: «Живой он, а я по живому не могу. Не умею я по живому».
И есть мяса он не мог. Оно ведь бегало, дышало, любило. У него детеныши могли быть. Так и питался зеленью.
Его маленькая мама все переживала. Куда же его девать?
Устроился он на стройку работать, маляром. Там, где бригада со стремянками и лесами неделю возится, там дядя Вася за час все делает, без стремянки и без лесов. Сказали ему: «Портишь ты нам показатели. Мы на твоем фоне разгильдяями выглядим. Нам за это по шапке настучат».
Говорили, что пока моста через реку у нас не построили, он вброд ходил и на руках всех желающих переправлял. Людей, скот. Мог даже двух коров одновременно перенести, одну на одном плече, другую на другом. Как котят.
Все его любили. Чудо какое. Детям нравилось на нем кататься. И прижаться к его огромной теплой груди, послушать, как бешено и громко стучит его бесконечное сердце. Посоветовали добрые люди дяде Васе в спорт идти. В волейбол или баскетбол. Или штангу поднимать.
Так и там он всем всё испортил. То, что для других рекорд, для него баловство одно. Никаких соревнований с его участием не получается. Он всегда сильнее всех. А если он на поле вышел, то команде можно загорать. Куда же такое годится? Никуда! Тут-то и встретился ему старенький кореец, наш знаменитый фотограф. Он на рынках, на базарах промышлял, фотографировал желающих. С ученой мартышкой, со змеем, на фоне морского курорта, намалеванного на серенькой ткани, пальмы, стол с виноградом, морские волны, дельфины.
Кореец нанял его к себе. Дамы с восторгом бросались сниматься с таким красавцем. Он и сам был рад. Пользовался успехом. Вот только кавалеры этих дам все мечтали набить морду нашему великану, потому что дамы с легкостью пера влюблялись в него, а про них, про кавалеров, и думать забывали.
Как-то блекло они – мужчины – смотрелись на его фоне. Как лилипуты у Гулливера.
А еще говорили, что, когда он приходит к портнихам, греческим женщинам, то берет их на руки, они помещаются, хрупкие и нежные, на его ладони, он поднимает их, чтобы они могли измерить его плечи и шею, для выкройки (им самим не достать без его помощи). Они шьют ему одежду – феи, нимфы – тонкими иглами своими. И ткани уходит столько, что можно было бы одеть в нее целый детский сад. И еще осталось бы на школу и институт.
А в его обуви могут дети поместиться и кататься в ней с горки или плавать по рекам, как в лодках.
Но не было любви у Великана. Такой любви, которая греет душу. Он нравился женщинам, и девушкам, и даже старушкам нравился. Но никто из них, мелькающих перед фотоаппаратом старого корейца, не грел его сердце своей тоненькой ладошкой.
И вот однажды в нашем городе появилась грузинская семья или армянская. Не знаю точно. Знаю только, что про них шли упорные слухи, и небезосновательные, о том, что они князья, потомки лиц, приближенных к императору. Будто бы их сослали к нам именно за то. Будто бы они все в лагерях сидели и все такое прочее.
Прекрасная девушка была с ними, крохотная и гордая, волосы до земли, огромные глаза с длиннющими ресницами как у лани. Тонкая талия, изящные пальцы. Все мужчины сошли с ума по этой барышне.
Она шла по земле, и цветы распускались под ее ногами.
