Во время войны хорошо служил, бил врага, за меткость и храбрость получил ордена. А потом вернулся домой и сменял ордена свои на винтовку, чтобы семью кормить, чтобы стада пасти, чтобы волков бить, чтобы для новых детей, что они с женой родят, место было, и мясо, и теплый дом.
Жена скоро забеременела, и уже тяжелая и круглая, как крохотная планета, сияла она по вечерам ему навстречу. Жили они счастливо, уничтожал он волков, пас стада колхозные и строил дом.
Кто стукнул про ордена, неизвестно. Так и попал наш снайпер куда следует. И стал, полуграмотный, бумагу заполнять. А так как никогда он толком не учился, то и писал как умел: букву из арабского, букву из латинского, букву из кириллицы, рисовал там, где написать не мог, – волков, детей, фашистов проклятых, винтовку и жену беременную. Сел, и знал только одно: и в лагере выжить должен! Ведь он отец уже двух наследников его рода, и стать этим наследникам охотниками возможно, только если он научит их всему. Вот и выживал как мог.
Вышел на свободу. Достроил дом, жизнь тянулась, детей плодил… Был здоров всегда.
И только когда хоронил внуков, которые из Афганистана в цинковых гробах пришли, впервые заболело у него сердце.
Пришел он к доктору, к старому китайцу, который травками лечил. Тот глянул на него и сказал, что ничем помочь не может: у тебя, мол, сердце дракона, это когда вместо сердца одни только шрамы.
Старик и это пережил, и тянулся к жизни он, вечный охотник, и радовался, что остался у него единственный внук – последний из рода, тоже охотник.
Я вот думаю: а он про что жил? О чем были его мысли? Над чем он шутил? От чего радовался? Все это кануло теперь в темноту.
От человека не остается ничего, в лучшем случае имя. И навыки стрелять по волкам и не останавливаться, даже если только одна пуля в запасе, а зверье окружило и хочет рвать твое тело на части, потому что голодно ему в степной зимней стуже, а ты молод и не имеешь права умереть…
А кто имеет? У кого есть такое право?
Хотя чего я вру-сочиняю? Кровью передается что-то от отца к сыну, от матери к дочери, что-то очень древнее… Может быть, это стремление жить? Любопытство? Или доверчивость?..
И, конечно же, что-то телесное – к примеру, ресницы, нос… Или глаза…Что-то из тех времен, когда нас еще не было, но когда мы уже были.
Это было очень-очень давно. Я училась на журфаке, я была такая маленькая студенточка, лохматые волосы, драные джинсы, серый свитер, на курсе меня называли Мурзилкой, потому что я печаталась в детских изданиях. Так вот, у меня была несчастная любовь, мальчик с исторического, Алишер. Он играл со мной в известную игру – «Стой там, иди сюда!». То есть люблю – не люблю, не люблю – люблю. Нужна – не нужна, нужна – не нужна.
И так далее.
И вот, после того как он в пятый раз ушел от меня навсегда, он вдруг появился и прислал сообщение на пейджер: «Ты прости меня, я понял, насколько ты мне нужна, я люблю тебя, а давай вместе отпразднуем Новый год?»
И я поверила. А как могла не поверить, меня ведь качало от одного звучания его имени, мне он грезился в каждом силуэте, мелькнувшем вдали.
Итак, я бросила гостей, я поссорилась с друзьями («ты чокнулась, ты себя не уважаешь, ты ненормальная, ну и катись, только потом не приходи, не ной»). Я помчалась к нему, нет, не так, я помчалась к НЕМУ. Я бежала не разбирая дороги, я забыла шапку и шарф, и снег, ветер нахлестом – в лицо. А я даже не застегнула куртку, я бегу. Такое счастье.
ОН ведь ОПЯТЬ МЕНЯ ЛЮБИТ! И все равно, сколько это продлится. Главное – то, что есть сейчас. И солнце снова горячими капельками разливается в моей крови.
А на часах уже 10 вечера.
И вот я уже в его подъезде. Я уже в лифте. ЛЕЧУ ВВЕРХ К НЕМУ!!! И вдруг лифт застревает, просто намертво. А уже праздник в самом разгаре, я слышу, как все веселятся.
А на мой пейджер пришло его сообщение: «Можешь не торопиться, я передумал, я от тебя ухожу, ты меня достала. Пошла вон…»
И тут я заревела белугой. Вот ведь черт!
В лифт постучали.
Голос пожилого человека спросил:
– Вы плачете? Вам плохо? Что случилось?
– Лифт застрял, и мне не вырваться, а еще меня бросил самый любимый человек.
– Что ж, бывает. Но все еще образуется, поверьте. А пока пойду попробую позвонить диспетчерам.
– Спасибо.
Через некоторое время. Тот же голос:
– Там никто не берет трубку. Это понятно, ведь Новый год.
– Ничего страшного. Спасибо за помощь.
– Это понятно, но что же делать? Неужели вы так и будете здесь сидеть?
– А куда мне деваться?
– Ну да, ну да. Я сейчас вернусь.
(Он принес стул и тарелки оркестровые.)
– Я всегда мечтал быть музыкантом, играть на рояле, но умею только на тарелках.
Старик играл для меня на тарелках, пел «В лесу родилась елочка».
– Простите, барышня, а вы любите поэзию?
– Да. Например, Маяковского, Олжаса Сулейменова, Блока и Рембо.
– А Вертинского?
– Кто это?
– Вы не знаете? Неужели не слышали никогда?
– Нет.
– Я сейчас.
Через некоторое время у моего лифта зазвучала пластинка. Я впервые услышала Вертинского. И Козловского, и многих других. До утра этот человек был со мной.
