– Вас понял! – таким же тоном сказала моя тетя. А так как она бывшая физкультурница, то построила баб и начала делать круговые движения, да и вообще зарядку. И комментировать, что это успокоит их нервы и поможет фигуре.
Гибель Тушканчиков нервно все фиксировала в свою ярко-красную тетрадочку ярко-красной пастой.
Затем тетка устроила для них курс гаданий. И всем поголовно обещала замужество. А я у нее работала разведчиком, выясняла незаметно для клиенток их матримониальные возможности, отношения на работе, старые связи, наличие заинтересованных лиц и так далее. А тетя с помощью гаданий давала умственные советы. И часто помогало. Если же гадание не совпадало с действительностью, то моя тетка кричала: «Да выйдешь ты замуж, выйдешь!»
Клиентка рыдала: «Когда?!»
Тетя невозмутимо отвечала: «Откуда я знаю? Я гадалка! А не Гидрометцентр, чтобы точные ответы давать! А выйдешь, это точно!»
И тетки уходили замуж. Просто все как с конвейера. И Гибель Тушканчиков тоже. После чего цвет ее папки и тетрадки стал не столь ярок, поспокойнее.
А другой у меня дядя был вольный художник, из неоцененных. Знаете, как бывает: никакого образования, ничего, но при этом дико, знаете ли, одаренный, по профессии он чабан. Вот и пасет он, значит, коров и пишет потихоньку свою «Великую поэму Тишины». Слова складывает, строчки, записывает в потертую желтую тетрадочку, которую никто никогда не прочтет.
И вся жизнь у него в ней. Вон куда уходит он от своих забот и тревог, вот где находит одинокий пастух утешение. Целые дни бродит он по желтой степи и ищет самого себя. Мимо в сонности и лености бредут одинокие коровы. Те, чьим цивилизующим началом он должен быть. Но ему не до них, он совершенно занят, у него поэма. Он пишет.
Но коровы при этом даже как-то пасутся самостоятельно и молоко дают. С таким необычным привкусом. Это оттого, что они, вероятно, все-таки вникли в поэму…
А еще он мечтал в свое время стать дирижером. И даже учился в консерватории, там, в городе.
Ну и что, недоучился, ему оставалось два курса. И вдруг выяснилось, что его мать тяжело больна. Он, разумеется, сорвался с места и понесся в поселок. И целых три года ухаживал за нею. А потом померла она. За что бесконечное ей царствие небесное.
И вот остался он, к учебе вернуться не может, и профессии нет, один на свете белом оказался. И тогда устроился он пастухом, завел желтую тетрадочку, а заодно жену и, сам не знает откуда, неожиданно множество детей. И куда же от этого деться, конечно, только в спасение желтого цвета.
А еще ему долго-долго снилась та жалкая комнатка в коммуналке, в которой он ютился, пока ходил в консу. Мимо дома пролетающие товарняки, престарелая хозяйка, которая кошку любила больше, чем людей. И когда он, семнадцатилетний мальчик, простыл и лежал с температурой сорок, она, точнее ее полоумные внуки, включали музыку на полную громкость и ругались, почему бабушка купила ветчины, а не сервелата. Так оно и было.
И никому из них не пришло в голову просто принести воды человеку, который не может встать с кровати. А дочь хозяйки, которая больше беспокоилась о шапке, чем о собственной душе, верила, что где-то на другом конце мира живут инопланетяне, которые когда-нибудь прибудут на эту грешную землю. А в Бога она не верила, нет. Инопланетяне как-то понятнее, даже роднее, что ли.
Вообще, это была странная семейка. Дети кричали на старших, старшие ругали прошлых жильцов, начальство, бывших мужей, соседей. И все хором говорили о еде. Бесконечно и только о еде.
А у пастуха была тетрадка с практически пустыми страницами, на которых бережно хранилась Тишина.
Это случилось давно. Еще в моем гребаном детстве, среди рабочих общаг и пустых дворов. Мы были детьми вечно занятых родителей, мы выросли с ключами на шее, как, впрочем, и все в те годы.
Вечно усталые, измученные и сонные… Запах химических веществ, морщинки, как ранняя весна – холодные и тусклые.
А еще у нас много и часто пили.
Глухонемое детство. Когда до твоих слов, мыслей и чувств никому нет дела. Никто не слышит, никто не говорит с тобой.
Никаких писем с того света…
Никаких писем с этого…
Тишина, пыль, молчание…
Моя мачеха работала в кинотеатре киномеханицей, крутила пленки, показывала сны. Она много курила и часами болтала по телефону. У нее были рыжие соломенные крашеные волосы и облезлый лак на ногтях, мятые мини-юбки и стрелки на колготках.
Она приводила меня в этот кинотеатр, сажала в будку к киномеханику и уходила куда-то. Это были самые счастливые мои секунды. Были и остаются.
Кино – круглые сутки. Разное. Мое. Комедии и триллеры, детективы и мультики. Даже то, что до 16, до 18 и вообще до…
Мне было можно все. Потому что никому нет дела.
Это, наверное, и есть та самая настоящая свобода.
Фильмы… все мое время, все мои мысли занимали только они. Фильмы-сказки, фальшивые и пустые. Где добрая фея отвратительно добрая. А злая – не менее отвратительно злая.
Фильмы – любовные мелодрамы со счастливым концом, в которых хотелось жить.
