– Блудяев Дима, зеленые глаза, рыжие ресницы…
Она шептала имена, повторяла их, кого-то звала, просила прощения у кого-то, кому-то кричала, что там мины, кому-то обещала вернуться и убеждала не бояться. И все время шутила.
Уши краснели, когда мы были рядом. Честное слово, никогда я не слышала ничего смешнее и настоящее, ничего красивее и живее. И ничего более сального я не слышала. Даже мне, девочке с рабочих окраин, эти солености были не по зубам.
Мы смеялись и плакали над ее шутками. Черными шутками о смерти и войне, о том, что бывает между мужчиной и женщиной в темноте, о страхе перед гибелью и о жажде жизни, черные шутки, от которых хочется жить.
Но это самое прекрасное, что слышали мои уши. Это музыка Моцарта, это музыка Баха. Это молитва о радости жизни в последний миг ее. Благодарность за радость эту, в крайний миг.
Нам ведь и не узнать, может, ушла она туда, к ним, к братикам своим, там она среди них. И шутки ее, теперь не черные, а светлые, она в кругу родных людей, и не страшно ей, и не горестно, и не грустно, и там спина ее отдохнет, и пальцам не надо будет помнить холод смерти, потому что там смерти нет.
Над чем они там смеются, она и ее братики? Над ангелами или над бесами? Над нами или над облаками? Друг над другом? Не знаю, но знаю точно… там нет усталости металла.
Вот включаю, бывает, телик, новости ищу, и часто натыкаюсь на разные шуточные программы. Пусто от них, грустно от них, тускло от них. Липкие они, как бумага для мух, неизвестно чем намазанная, чтобы мухи прилипли и погибли.
От пустого смеха бывает горько душе.
Пусть ваш смех не будет горьким.
Вот они присели на крылечке. Тишина. Седая смешная старушка и ее внучка – девушка с косичками, ей, наверное, лет пятнадцать-семнадцать. И чемоданчик фанерный.
– Как приедешь…
– Ага, так сразу и сообщу. Черкну письмо!
Стрелка на сереньком чулочке аккуратненько зашита. А над головами – тополиный пух, его так много, даже неба не видно, как много.
Комсомольская путевка в кармане. Рыжая челка. Очки. Тонкие поджатые губы и ранние морщинки у глаз.
– Там, наверное, жара сейчас и песок вокруг.
– А что ты хочешь, буся? Это же пустыня!
– Так что вы там строить будете?
– Город, буся, Пионерск!
Косынки ситцевые и белые воротнички на платьях.
– Ну, вроде как и посидели. Мне пора, буся!
– Иди, с Богом!
Буся пыталась перекрестить внучку.
– Это все предрассудки, буся!
Звон трамвая вдалеке. Мальчишки играют в американку. Девочки возятся с куклами.
Рыжая девочка с чемоданчиком в руке вдруг обернулась у крыльца.
– А ты перекрести меня, буся! Перекрести!
А потом будет долгое-долгое лето. И бусе будут сниться пески и внучка. А вдалеке точно по расписанию будет звенеть трамвай.
Сегодня был мой день рождения. И уже гости разошлись. Вот стою, посуду мою. Тарелки, чашки, ложки.
Когда вытирала одну тарелку, нашла на обратной стороне клеймо. Чехословакия. Вторую – Югославия. Третью – ГДР, четвертая из СССР оказалась.
Вот стран таких больше нет, а тарелки есть.
Тарелки прочнее оказались любого самого железного режима.
Странное дело, да?
Соседка рассказала:
– Мы в Праге жили сколько-то времени, как раз тогда, когда, ну, помнишь, танки вводили, советские. Я до этого с мужем там жила и каждый день в аптеку бегала. У меня муж – диабетик, инсулинозависимый, а я тогда беременная была, вот и бегала: то витамины нужны, то инсулин. И очень подружилась с тамошней аптекаршей. И вот в тот день, когда танки в городе – а ведь это наши танки, НАШИ, понимаешь? – я снова пришла в аптеку.
А она на меня смотрит так без улыбки, без вражды, без страха. Просто смотрит. Даже не могу объяснить как.
И мне до сих пор стыдно, как вспомню…
А почему стыдно?
Потому что танки НАШИ, а она НИЧЕГО мне не говорит, не кричит, не ругается, просто смотрит, а глаза у нее… ну, как бы тебе объяснить… нет, не могу…
Это случилось, когда я еще жила в Алма-Ате и была шустрой студенткой-первокурсницей, лимитчицей, очумевшей от города и его культурных достопримечательностей.
Так вот, просыпаюсь я как-то рано утром, вроде выходной, открываю газету, а там объявление: «В городском парке таком-то в честь Дня здоровья организуется забег». Все победители забега получат в подарок утюг, который думает. «Тефаль» называется.
– Ура! Надо всем сообщить! А то вдруг кому-то нужен утюг. У меня, кстати, есть, советский, совсем без мыслей, а тут утюг, который думает…
Села на телефон и давай звонить всем, кто есть в моей телефонной книжке. Друзьям, бывшим мальчикам, подругам, учителям, однокурсникам и односельчанам – короче, всем.
– Собирайся, народ! Бежать будем! Мы всех порвем!
Информация о халявных утюгах просочилась в массы, и, когда мы с ребятами прибежали в парк, народу было – не продохнуть. И какой-то парень в красной шапочке и спортивных трусах уже куда-то бежал. И не один, а с барышней в подозрительных спортивных штанишках.
– За ними! Видимо, забег уже начался, но мы догоним! – шепнула я, и мы рванули за ними. Всей толпой. Пара ужаснулась и прибавила ходу.
