Потребовал, чтобы я обязательно звонила, если вдруг что-то будет нужно.
Я спросила:
– А мы друзья?
Он засмеялся.
Он еще раз спросил, а есть ли у меня телефон.
Я сказала, что нет. Потому что я живу в общаге. Там нет городских телефонов, а на пейджер у меня нет денег.
Он сказал, что купит мне его. Я ответила, что не принимаю дорогих подарков от незнакомых мужчин.
Он смеялся и целовал мои руки. Первый мужчина в моей жизни, который целовал мои руки.
Я сказала:
– Но ведь это не любовь. Это просто одиночество. Просто она не пришла. И пятнадцать лет мучила тебя. А я просто попала под руку. И все такое прочее. А завтра ты меня забудешь.
Он промолчал.
А потом достал свою записную книжку и проверил мой адрес.
Обещал прийти.
А я заметила, что у него в записной книжке много женских имен, и спросила:
– Ты с ними спал?
– Да, – ответил он мне.
– И всякий раз, когда ты с ними спишь, ты вспоминаешь ее?
– Да. Но меня уже давно не торкает.
– Значит, она тебя очень сильно обидела.
– Значит.
– Но ты ее не разлюбил, потому что иначе ты бы не пришел и не стал ее так долго ждать. У тебя права торчат из кармана. Но ты ездишь на такси. Это чтобы пить, да?
Он засмеялся.
– Мелкая, ты чудо! Нет, ты мне не друг, ты просто моя мелкая.
– А ты что, ко мне подкатываешь?
Он захохотал еще громче.
Нет, он ко мне больше не приходил. Я злилась и плакала. Смеялась над собой, мол, какая я дура, поверила зря!
Я потом узнала, что после того вечера он пропал без вести. Его фото на листовках «Внимание, розыск!», они расклеены по всему городу.
И Она – та самая, которая мучила его пятнадцать лет, дает интервью телевидению, обещает деньги за любую информацию.
И в глазах слезы и наигранная печаль.
И еще через пару дней…
По телевидению сообщили, что тело найдено в реке.
Значит, тот день со мной у того мужчины был его самым последним?
То есть самым-самым?
Он ел со мной мороженое в кафе, целовал меня в затылок.
И не замечал, как его жизнь кончается.
То есть мы ели мороженое…
А в это время тикали часики, вот-вот пробьют финал.
Песчинки так и летят по своду песочных часов.
А это вообще можно заметить? Ну, то, как уходит твоя жизнь?
А это ведь происходит… однажды…
То есть вот именно сейчас… когда…
Шура – это моя приятельница, барменша из забегаловки. Она крупная и мощная, просто крейсер «Аврора», и голос у нее не тише, чем у Монсеррат Кабалье. Она могучая сибирская дева. Но и у таких бывают дни, когда хочется уткнуться носом в мужеское плечо и чтобы кто-то спрятал свой металлический мужской звон в твое нежное женское.
И она спросила меня, не могу ли я ей чем-то помочь в этом плане, нет ли у меня на примете приличного мужчины, ну чтобы серьезный, а не мурло какое-нибудь.
Я все бросила и стала звонить знакомым. И через несколько звонков мы нашли с ней одного человека, он работает в крематории, имеет там достойную должность, он едва ли не второй человек, почти министр-администратор, очень жизнерадостный и довольный жизнью товарищ! И самое главное, любит полных женщин, которые снова входят в моду.
Мы с Шурой – в маршрутку и туда, к нему, долгожданному, в крематорий, где у нашего кандидата последняя церемония с отпеванием, и все, можно идти к нему в кабинет знакомиться, а у нас с собой как раз и пиво живое, хорошее. И петь песни Шура будет. А голос у нее громкий!
Вот прибыли мы, бежим. Будем Шуру сватать. Ну и что, что сама в невесты устремляется, а время сейчас такое, если сама не устремишься, то плакал твой стакан воды в старости!
…И вот кончилась церемония, вылетает нам навстречу наш министр-администратор, волосы дыбом, как крылья взбесившейся вороны.
В зале крик и скандал. Там с женщиной прощались, с молодой и прекрасной, навсегда. Ей лет, наверное, тридцать – тридцать пять.
А скандал там, потому что двое мужчин устроили драку. За ту женщину, за Марину! И крик подняли до самых до небес, аж Богу тесно! Хор, что отпевал, – перебили, растолкали! Священника в пылу драки толкнули, ударили, у него из рук крест выпал – и на пол, грязный и пыльный.
И стоят – вопят – мол, кто у нее первый был, ты или я! Да ты мне всю жизнь угробил, нет, это ты мне! Марина никогда! Марина всегда! А у нее старший от меня, нет, от меня! А младший тоже! Да ты сам посмотри, на кого он похож! А чего ты приперся! А я тебе сейчас! Тебя никто не звал, нет, это тебя никто! И по какому праву! И дерутся, пиджаки траурные друг на друге рвут, пахнет перегаром.
И урну с ее прахом они уронили и прах по полу, его давай хватать руками. Не трогай Марину, ты на нее наступил!
И прах как пыль, не собрать… Как же это сделать, чтобы до самой до песчинки!
Умерла она, и нет ее, и прах рассыпан, и дети орут, и священник молчит, не знает, что сказать. (А что и сказать-то? Какие слова нужны?) И хор отпевальный в ужасе вжался в стену.
А у Марины никого, сыновья – старший и младший, и муж, и брат мужа. И знать мы не знаем эту Марину, мы случайно здесь, мы Шуру замуж пришли выдавать… с надеждой, можно сказать, в крематорий, с последней…
Министр-администратор куда-то пропал, он не подходил к нам больше и не появлялся.
