В сердце – пауки сражаются друг с другом, скоро лопнет оно от тоски, неверия и гнева. И расползутся от меня в разные стороны эти пауки, черные как чернила, те самые, которые кровь осьминога и моя кровь.
Я рассказываю ему свои будущие, пока не написанные истории, которые еще никому и никогда. Он издевается надо мной. Он жалеет меня и ругает. Он ждет.
У него есть мама, которая всегда верила, что он выйдет из комы и будет жить, вырывала его из рук медбратьев и медсестер, которые везли его в морг. И вырвала – в жизнь.
И есть у него волшебная собака Герда – испуганное сердце на тонких ножках, страх в печальных глазах, ресницы – тени погибших стрекоз…
И мой самый любимый пост в его журнале: «Между адом и раем – Нирвана! Пойми это, дурилка картонная!»
Да поймите вы, он прав!
И еще люблю его фразу: «Я чуть не распался на атомы от волнения!»
Дурилки картонные, помните, что…
И не распадайтесь!
И прыгайте вместе с нами из самолета в самолет!
И пусть на полном ходу!
И пусть под ними…
И смерти не бойтесь. Там – только сад, и столы накрыты для всех. И песни поются, и разговоры текут. Там все, там всё и рядом.
Надо только доплыть туда на серебряной лодке…
Ее муж был ветеринаром. Она ему изменяла с другом его детства, кинологом. Хотя какой он после этого друг…
Однажды приходит муж домой, а там жена и этот товарищ, нет, не в койке. Он сидит в кресле, рубашку снял, а она рядом, рукав пришивает.
Любовнику на работе собака рукав порвала. Любимая женщина стала чинить рубашку, а больше кому… а больше некому.
А кинолог сидит и на электрочайник ее смотрит, чего вода в нем не кипятится, как положено. Отверткой вертит что-то.
А чего, раз пришел, а дама занята, надо и самому тогда заняться чем-то. Чего зря сидеть попусту?
Вот пришел муж, вот поставили чай, муж и друг стали говорить о собаках и их здоровье.
А она сидела рядышком и шила рубашку и думала: «Это не жизнь – это бред какой-то! От мужа не уйти и от кинолога не уйти. И между ними не жизнь. И без них не жизнь. И с ними не жизнь. Бред какой-то!»
А они сидят рядом и говорят о собаках. Прививки какие-то планируют.
А потом она мужу пальто чистила щеткой. А больше кому? Больше некому, раз мужчины заняты.
С Сережкой и Леной мы когда-то в одной школе учились, в одном классе, в 11-м «Б». Сидели друг за другом, затылок в затылок. Дружили.
Вернее, у Сережки и Лены была первая любовь, а я была при них, просто оруженосец какой-то, Санчо Панса! Просто Лена стеснялась, ну, вдруг кто догадается, что они – пара. И поэтому мы усиленно делали вид, что дружим втроем.
Убиться просто, какой наив, какая чистота, теперь таких не делают. А потом у Сережи мама и папа развелись. Отец уехал в Питер, а он с мамой – в Таджикистан.
А Лена… что с ней было… Ее метало, ее вело, она чуть с ума не сошла, она пыталась спрыгнуть со школьной крыши, ее снимали оттуда директор и физрук. Директор орал, обещал оставить на второй год, физрук обещал пару в четверти. Вызывали родителей, был педсовет, линейка с общешкольным обсуждением Ленкиного поступка, который, разумеется, позорит и школу, и нас. О Ленке даже по радио сказали в новостях. Секунд десять, наверное, говорили. Один раз.
Собрание было, общешкольное, родительское. Ленка заболела даже от всего этого. Сердце, у детей оно тоже бывает и тоже болит.
Ленку перевели в другую школу. А потом она переехала с родителями в город Мирный и писала оттуда мне. Я осталась одна. Ходить в школу было мучительно. Меня мутило от школы, от ее идиотских порядков, от этого «смотри не вздумай, нашли моду, и ты туда же».
А потом в Таджикистане началась война. И следы Сережки совсем потерялись.
Прошло несколько лет, я переехала в Питер, тянет меня к этой сырости, к туманам этим, дождям и болотам. И вот однажды я узнала, что Лена тоже здесь, мы, конечно, встретились. Но дружбы уже не получилось.
И «а помнишь…» тоже. Больно это «а помнишь…» до сих пор. К тому же Лена уже была замужем, и мои холостяцкие радости ей были неинтересны.
У Сережи умер отец, и Сережа, чудом выживший во всей этой чертовой мясорубке, тоже переехал в Питер, в папину квартиру, нашел меня и сразу попросил телефон Лены.
Я позвонила ей, спросить, она отказала:
– Нет, не давай. А что? Теперь уже все. И я замужем, и что?
– Будете дружить, Лена!
Лена рассмеялась в трубку:
– Как дружить? Семьями? Ходить друг к другу на чай с пирогом? О погоде говорить? А у нас в квартире газ? Ты что, больная?
А теперь, будете смеяться, они живут в одном доме, старинном, красивом.
Муж Лены богат и солиден, просто как швейцарский банк, носит ее на руках, а она носит на руках брульянты и яхонты.
А Сережа стал хозяином какой-то фирмы, тоже женат, носит на руках дорогие часы. Очень дорогие. Жена из какой-то мусульманской семьи, смотрит послушно, носит в руках тапочки мужу.
Расстояние между Леной и Сережей – два лестничных пролета, и война, и ее первенец, которого она не выносила, и разлука, которая навсегда.
И что? А ничего. НИЧЕГО, при встрече даже взгляды не пересекутся. НИЧЕГО.
