Дрались мужики как носороги, как кони, бились копытами, в кровь, и не разнять.
Потом приехала милиция. Милиция разняла, уговорила, мол, лучше сами разберитесь, а то можно и проехать.
Мужики решили, что сами. Милиция уехала. А Марина смотрела со своего портрета на все это, и на мужей своих, на сыновей, на священника и хор и на нас с Шурой как на дур и смеялась ведьминым смехом. Красивая, злая, печальная колдунья.
Министр-администратор подошел к нам и долго просил прощения, извинялся, шаркал ножкой, мол, не могу. Миль пардон, давайте перенесем аудиенцию. Он не против, но настроение не то, голова болит, как у родной жены.
И ушли мы с Шурой, отдав пиво мужикам. А те и без того пьяные, орали в вечернее, темнеющее небо, на краю крематория и угасающего дня:
– МАРИНА! МАРИНА! МАРИНА!
А рядом с ними ревели ее сыновья.
Молчание было им ответом.
А мы шли по улице и рыдали в голос. Потому что никогда никто по нам так не заплачет. Эх, мужики-мужики!
Но мы не Марины, Марины – не мы.
Ясен перец, что раз-два, расчет окончен.
У меня есть друг, он мой любимый режиссер, снимает видеоарт. Зовут Сергей.
Он сильный и крепкий. Он в коме лежал, но ее победил. И мама его всегда верила, что он вернется оттуда, из неназываемого.
– А ты помнишь про кому?
– Я помню, как прыгал из одного распахнутого самолета в другой. И это был прыжок, затяжной и долгий. Мне надо было допрыгнуть, и я допрыгнул. Я чувствовал это все четко и ясно, явнее яви.
– Они стояли на земле, эти самолеты?
– Нет, в небе летели, на огромной скорости. А под ними… Представляешь?
– Ага! Знаешь, а я очень хорошо помню, как была под наркозом, ты помнишь, я рассказывала тебе, как лежала в больнице… Помню, как плыла в серебряной лодке, и надо мной то ли русалки, то ли колдуньи, прекрасные и нежные, холодные, как статуи изо льда, сияющие девы.
Они пели песни и манили меня к себе. А я лежала в лодке, и словно магнитом меня тянуло-швыряло из нее к ним, и надо было в ней удержаться. И я цеплялась за борта лодки пальцами, они кровоточили, но вместо крови были чернила. Те самые, черные, я всегда пишу черными, привычка. Знаешь, как кровь осьминога.
А еще помню сад, прекрасный и невероятный, просто чудесный. И там стол роскошный накрыт, в цветах весь. И люди за ним сидят, те, кого знала и любила, и враги мои, и друзья. И родные, и все там. Пакет, помнишь, я говорила о них, и разные ребята из тусовки, неформалы, с которыми бродила подростком. И моя Женя Кузнецова.
И голодно мне, я прошу у них со стола хотя бы хлеба. Или воды, ну хоть что-нибудь. Друзья молчат, делают вид, что не слышат и не узнают.
И вдруг Женя говорит мне: «Боженьки мои, как же ты устала там внизу, без нас! Вот, возьми!» – и подает мне роскошный бокал с вином и яблоко.
Я радостно протягиваю руку и вдруг слышу – это Пакет, верный мой друг, говорит:
– Женя, зачем ты? Ты ведь не знаешь!..
И оборачивается ко мне, строгий:
– Рано тебе! Что ты к нам торопишься? А впрочем, ждем. – И называет срок, когда мне будет пора к ним, и место мое за пиршеством указывает – а там уже накрыто, и угощения только те, что я люблю.
А вокруг – тени, голодные люди. И не присесть им, и ни кусочка со стола не получить.
Пакет объясняет:
– Самоубийцы это. Те, что раньше времени пришли… Не бери ничего, кто бы тебя ни угощал.
Сережа слушает мой бред, смеется:
– А валькирий там не было? Ангелы не пели? А какая была средняя температура? Не жарко, случаем, тебе там было? Тепло ли тебе, девица? Тепло ли, красная? Тепло ли, синяя?
Сережа всегда смеется, он единственный, кому я могу позвонить всегда, в любой час. Он поймет, выслушает про мое очередное САМОЕ СТРАШНОЕ СОБЫТИЕ В ЖИЗНИ… мои долгие тирады и слезы в трубку. Молчит, слушает.
И рассмеется вдруг, и меня своими насмешками спасет. И гаснет моя Эпическая Сила, пафос исчезает, римский хор трагический тут же, всем составом, уходит в отпуск. И вот я опять между адом и раем. В том самом месте.
Он научил меня не бояться смерти, не пугаться возраста, не оглядываться и не жалеть, что время уходит, не страшиться болезней и верить разным верам. Искать, уходить в себя, но не тонуть в себе. Он вечно на золотой середине, на лунной дорожке в центре моря. Он умеет побороть свою боль.
Буйно и весело мы обсуждаем с ним в кабаках и трактирах разудалые замыслы будущих фильмов.
Он снял потрясающий фильм – «Присутствие». Об одиночестве человека. Голый человек на белой простыне, мятой и холодной, мычит и ворочается от боли, от одиночества, от крика, который застрял ножом в горле и режет его, и от него не спастись.
Он много чего снял, но этот фильм – мой любимый. Сережу показывают на кинофестивале «Дебошир» и на разных других. Он работал в парке аттракционов, а еще – в театре у Геннадия Волноходца. Он сам шутит и учит меня смеяться, когда страшно и злость пауками пробегает в венах.
Помните, кажется, у «Мумия Тролля»? «Кто-то юморил со злости»…
