— Пожалуйста, … — молю я, сама, не зная, о чем прошу.
— Ты все еще не хочешь быть осчастливленной? — измученно звучит в ухо шепот Дарителя.
Хочу. Очень хочу. Но я мотаю головой.
— Хорошо. — он наклоняет мою голову к себе и, когда влажным языком проходится по уху, я вскрикиваю и испытываю двойное наслаждение, ощущая, как его рука спускается, наконец, туда, и прикасается к разгоряченной, пылающей плоти. Сладостные волны судорогами несутся по телу. Не представляю, как он делает это со мной, но я извиваюсь на его пальцах, а жар наполняет все больше и больше. Разум покидает, оставляя лишь жадность, воплотившуюся в моих потерявших стыд просьбах:
— Еще…пожалуйста…еще…
— Давай, Кэсси… — шепчет мужской голос. — Кончи
Мои тихие стоны превращаются в громкие крики, и очередное его прикосновение превращает тело в сотни длойских-огоньков.
Когда-то давно она создала себе десятерых сыновей. Точнее они никогда не были ее сыновьями, выполняя роль любовников. Но обнародовать их истинные обязанности не позволяло ее лицемерие. Ведь она распространяла о себе иные легенды, и похоть никак не шла к светлому наряду. Влюбившись еще в пору своей молодости, она не сумела получить ответа от женатого, позволившего себе слабость с ней лишь раз. Но для нее та ночь явилась откровением, и, придя к власти, она уничтожила обидчика, забрав необходимый биоматериал. И когда не стало ни одного помнящего его лица, у нее появились сыновья. Точные клоны отвергнувшего ее возлюбленного. И она возлежала с каждым, надеясь и веря… Так долго лелея темную мечту… Но ни у одного не проснулась к ней оллеуия.
Гнев. Ярость. И желание убить их резкими картинами возникали в сознании Королевы. Но она бы не возвысилась до подобной власти, не понимая, что решения лучше не принимать на горячую голову.
Проснувшись утром, она с пугающей улыбкой велела придворному лекарю создать лед — средство способное гасить влечение. И шли годы, пока наконец сыворотка не увидела свет.
Сердца девятерых не выдержали холодного эффекта.
А лед десятого неминуемо начинал таять, когда он встречал нареченною. Случалось, это не так часто, раз в несколько сотен лет и Королева вполне могла с этим жить, уничтожая каждую новую, чья оллеуия создавала помехи.
Я сидел и наблюдал за тем, как девушка с аппетитом ест. Встречаясь с моим взглядом, она смущенно улыбалась, вспыхивала и поспешно возвращалась к еде.
Я выстоял в купальне, но впереди нас ждала ночь.
Георгий
Дочитав присланные мне отрывки, я откидываюсь на спинку своего кожаного кресла и позволяю глазам чуть прикрыться, следуя за нитями чужого рассказа проворно направляющими меня в даль. Мое путешествие длится от силы секунд пять, как дверь вдруг с беспардонным грохотом отворяется, и единственная женщина, которая может позволить себе подобные широкие жесты в моем доме, сверкая пытливыми глазами, немедленно направляется ко мне. Замысловатое платье на ее фигуре привычно бьется в нелёгком выборе между эпохой модерна и кокетством бортпроводницы. Как ей всякий раз удается так подбирать свои наряды, до сих пор остаётся для меня загадкой.
— Сынулик! — не важно, что мне перевалило за тридцать, для матери я всегда остаюсь чем-то уменьшительно-ласкательным. Но, надо отдать ей должное, деловые встречи служат исключением, там у меня появляется имя, а при хорошем раскладе может прозвучать еще и отчество.
Она целует меня в обе щеки, щедро одаривая своей неизменной красной помадой и сразу, как и всегда, переходит к делу:
— Ты читал? Как тебе? Какие твои прогнозы?
Все это время Инга нерешительно стоит около распахнутой двери моего кабинета и виновато смотрит. Няня, помогающая по хозяйству, всегда строго бдит часы моего уединения в кабинете. Но теряет хватку, стоит ступить в дом маминым поспешным шагам.
— Мам, ты голодна? — задаю короткий вопрос.
— Нет, — покачав головой, садится в кресло напротив и складывает руки в выжидательный замок. — Но вот чаю…
— Хорошо, — киваю девушке, верной статуей ожидающей вердикта. — Инга, будьте добры, сделайте нам два чая и организуйте корзинку с марципановыми печеньями. — стоит упомянуть любимые печенья владелицы Эры, и довольная улыбка медленно, но незамедлительно появляется на лице матери, как проявившийся снимок на polaroid. Мы их держим в доме исключительно ради ее визитов.
Инга почтительно кивает, словно получила задание спасти планету, и спешно удаляется, бесшумно закрыв за собой дверь.
— Ты отправила мне отрывки минут двадцать назад, — строго отчитываю женщину напротив, нетерпеливо обживающую кресло. — Просил же не гонять, опять Шумахера включила?!
Отмахнувшись, она чуть подается вперёд:
— Ну так, что ты скажешь? Ты ничего не отвечал! Я тебе писала.
Малышева Римма Константиновна вырастила меня одна, дав лучшее возможное образование и любовь, на которую была способна ее душа. Но я с самого детства знал о существовании иерархии:
Вначале идёт Эра.
И только потом — я.
