– Ты же ей рассказал? – она наклоняется так близко, что я вижу, как расширяются ее зрачки. – Она же уже знает, что вместо Николаса ты с ней спал? – последние слова она произносит медленно, с наслаждением, будто вонзает лезвие и проворачивает его в ране.
Я чувствую, как сжимаются кулаки, но не двигаюсь. Пытаюсь контролировать себя.
– О, боже… – она прикрывает рот рукой, притворно. – Ты не сказал?
Глория резко отрывается от меня, ее губы растягиваются в победной ухмылке.
– Тогда давай узнаем вместе, как она к этому относится, – произносит она громко, слишком громко, и ее взгляд скользит куда-то за моей спиной.
Я не успеваю обернуться.
– Эмили, подойди, пожалуйста, – зовет Глория, ее голос сладок, как яд. – Я давно заметила, что ты там прячешься.
Она подмигивает мне, медленно поднимаясь с моих колен. В ее движениях – театральная грация, будто она только что поставила последнюю точку в своем спектакле.
Я резко оборачиваюсь.
Дверь в холл приоткрыта. В проеме стоит Эмили. Бледная. Глаза широко раскрыты, губы слегка дрожат. Она смотрит на меня – не на Глорию, на меня – и в ее взгляде столько боли, что у меня перехватывает дыхание.
Я резко перевожу взгляд на Глорию. Челюсть сжата так сильно, что в висках пульсирует.
– Так вот зачем был весь этот спектакль, – сквозь зубы процеживаю я. – Теперь ты довольна?
Глория лишь пожимает плечами, делая шаг назад. Ее губы изгибаются в сладковатой ухмылке, но в глазах – пустота.
– Довольна? – повторяет она, играя с прядью волос. – Ну, знаешь… Это даже лучше, чем я ожидала.
Она бросает взгляд на Эмили, которая все еще стоит в дверях, будто вросла в пол.
– Так и будешь там стоять? Сюда иди. Нам есть о чем поболтать.
Глория медленно разворачивается и, словно королева, шествующая к трону, направляется к массивной барной стойке, где во всю стену расставлены бутылки с элитным алкоголем. Ее пальцы скользят по полированной поверхности дерева, прежде чем остановиться на двух хрустальных стаканах с толстым дном.
Затем она подходит к стене с бутылками, ее взгляд медленно скользит по рядам сверкающего стекла…
Я оборачиваюсь к Эмили и вижу, что она даже не сдвинулась с места. Ее взгляд прикован ко мне. Страшно представить, что творится у нее в голове.
В течение долгого времени ее вводили в заблуждение – использовали как пешку в чужой игре. Ник был вынужден сблизиться с ней, ведь Рик и Дэвид наотрез отказались играть эту роль, опасаясь быть узнанными Джонатаном. Он уже видел их в лаборатории, и риск разоблачения был слишком велик.
Мне повезло больше – наши пути с Джонатаном не пересекались, так как я появился как раз в тот период, когда он перестал бывать в лаборатории. Однако мою кандидатуру сразу исключили – я был единственным, кто проголосовал против убийства Эмили.
Впрочем, в конечном итоге мне выпала эта роль – и, признаться, к счастью. Николас испытывал к Эмили такую физическую антипатию, что с трудом выносил даже ее присутствие в одной комнате.
Не последнюю роль сыграла и патологическая ревность Глории. Она клялась, что прикончит Эмили, едва узнает об их близости с Николасом.
Николасу удалось мастерски оттягивать момент интимной близости вплоть до брачной ночи. А когда этот момент настал, он попросту напил ее до беспамятства. Так что подменить его в темноте не составило труда – она ничего не заподозрила.
После свадьбы Николас каждый вечер исчезал под предлогом неотложных дел, хотя на самом деле проводил время с Глорией. А я… я приходил под покровом ночи, исполняя роль "заботливого мужа".
– Ты что, глухая? – голос Глории внезапно становится низким, опасным.
Глория с грохотом ставит стаканы на стол, так что один из них подскакивает и едва не падает. Бутылка шотландского виски ударяется о дерево – кажется, еще немного, и стекло треснет. Она резко опускается в кресло напротив меня, но ее взгляд даже не задерживается на мне. Он мгновенно, как лезвие, поворачивается к Эмили.
– Я сказала, сядь, – голос не повышается, но в нем такая сталь, что Эмили вздрагивает и медленно делает шаг, потом второй…
Глория берет бутылку. Первый стакан наполняется ровно до середины. Второй – уже чуть больше, жидкость поднимается почти к краю.
Потом ее рука задерживается над моим стаканом.
Она поднимает взгляд. Всего на миг.
Но в этом взгляде – все: холодная ярость, презрение, обида, выжженная годами безнадежного ожидания. Она ненавидит меня – за то, что никогда не замечал ее, за то, что оставался равнодушным, пока она сгорала в пламени своей одержимости. Неразделенной любви.
И затем – резкий наклон бутылки. Виски хлещет в стакан, переливается через край, растекается по поверхности стола.
Она не останавливается, пока бутылка полностью не опустела. Жидкость стекает на пол, тяжелые капли падают в такт напряженному молчанию.
– Пей.
В этом слове – не приказ, даже не угроза. Это ловушка. Она хочет, чтобы я утонул в этом стакане, потерял четкость мысли, пока она…