В конце концов оперативно организованная комиссия во главе с директором Бариновым удалилась. А нам оставалось ждать суровых последствий. В составе нашей компании оказалось пятеро членов ВКП(б), которые на этот раз оказались организаторами коллективной пьянки. Всех пятерых нас на следующий день вызвали на экстренное заседание партийного бюро факультета, члены которого еще не успели разъехаться на каникулы и разойтись по отпускам. Принятое тогда решение было квалифицировано сурово как проступок безответственный и аморальный, совершенный в исторической обстановке подготовки к XIX съезду КПСС. Мы, конечно, не могли возражать против такой оценки потому, что, доведись нам самим выступать судьями аналогичного случая, мы и сами, не задумываясь, применили бы такое же определение. Нам было стыдно, но изменить уже ничего было нельзя. Правда, мера наказания все-таки не была суровой, так как до этого никто из нас к партийной ответственности не привлекался и взысканий не имел. Троим был объявлен выговор. А нам – мне, бывшему тогда парторгу группы студентов-коммунистов, специализировавшемуся по кафедре истории ВКП(б), и Стали́ну Дмитренко – старосте общежитийской комнаты и тоже члену ВКП(б) – был объявлен строгий выговор с занесением в личное дело. Кроме того, партийное бюро исторического факультета отменило свое недавно принятое решение о представлении меня к почетной и повышенной стипендии имени Иосифа Виссарионовича Сталина. Я и сам тогда понимал, что стал недостоин такого поощрения. Кроме того, партбюро рекомендовало бюро курса рассмотреть вопрос об освобождении меня от должности парторга группы. Вот так завершился наш третий год учебы, казалось бы удачно закончившийся по всем академическим результатам и показателям. Друзья-однокурсники, которые еще не разъехались на каникулы, прослышав о нашей истории, сразу же охарактеризовали ее как партийную пьянку. Для одних это был повод для смеха, для других – для порицания. Теперь нам всем уже в сентябре предстояло пройти неминуемую партийно-политическую и общественную моральную экзекуцию в своем коллективе. А нас – меня и Стали́на, как получивших взыскание, «строгий выговор с занесением личное дело», – ожидало обсуждение на факультетском партийном собрании и после него – на заседании партийного комитета университета. В обстановке ожидаемого XIX съезда КПСС, который должен бы подчеркнуть необходимость укрепления дисциплины и ответственности коммунистов в жизни, работе и общественной деятельности, наше персональное дело могло иметь иные, более строгие квалификации и взыскания. Я нисколько не преувеличиваю всех опасностей, которые могли бы нарушить наши надежды на дальнейшие жизненные перспективы. Так ведь иногда случалось, и мы были этому свидетелями и в годы военной службы, и уже в годы учебы в университете.
В сентябре, как только наш курс собрался после каникул, партийное бюро и первое в новом учебном году партийное собрание вместе с вопросом о задачах коммунистов в период подготовки к партийному съезду обсудило и вопрос о нашем персональном деле и рекомендации, предложенные партийным бюро факультета. Все они были приняты и утверждены. Теперь предстояло ожидать первого общефакультетского партийного собрания, которое должно было состояться в сентябре. Но на нем ожидалось обсуждение опубликованных к этому времени материалов к предстоящему съезду партии – проект директив к плану развития народного хозяйства СССР на пятую пятилетку и проект нового устава. Поэтому наше персональное дело в его повестку дня не было включено: партийное бюро сочло неуместным обсуждать мелкую бытовую историю на фоне грядущего события и его исторического значения для нашего государства и всего советского народа, а также для мирового коммунистического движения и дальнейшей борьбы за мир. Секретарем партийного бюро на факультете был доцент Иван Антонович Федосов, будущий декан факультета, заведующий кафедрой истории СССР, будущий проректор МГУ и будущий мой близкий друг. Лишь по прошествии немалого времени после той трагикомической истории я узнал, что вывел нас тогда из-под неминуемого удара именно он. Именно он предложил членам бюро не ставить нашего персонального дела на том собрании. Члены бюро поддержали его. А мы тогда и не догадались поблагодарить наших старших товарищей за проявленную о нас, грешных, заботу. А в октябре начал свою работу съезд, и следующее собрание должно было состояться уже в конце ноября или даже в декабре. И когда подошел его день, то уже как бы само собой, обсуждение нашего персонального дела сочли опять неуместным по той же причине.
