С отцом Томаса и его мамой Идой Львовной я познакомился немного позже, как только начались наши университетские занятия после каникул. Потом я много раз бывал в их доме, в скромной квартире на Арбате, в Мерзляковском переулке, где они занимали две комнаты, а в третьей проживала соседка Циля Ароновна. Мама Томаса была очень добра к его друзьям. Здесь, бывало, сходилось их очень много. Одни были друзьями со школьной поры, другие – наши университетские сокурсники. И всем нам хватало доброты и участливого внимания этой симпатичной, совсем еще не старой женщины. Она и поила, и кормила нас, и ободряла добрыми советами. Мне еще долго придется вспоминать нашу совместную с Томасом учебу в университете, и я знаю, что не обойдусь без воспоминаний о его доме и его родителях, так как их доброе отношение сыграло очень важную роль в нашей не только студенческой, но и в дальнейшей послеуниверситетской жизни.
Томас пригласил меня к себе домой в первый же день. Но тогда я отказался от приглашения, так как обещал друзьям-однокурсникам со Стромынки вместе сходить на Стадион «Динамо», где должен был состояться товарищеский футбольный матч между сборными командами СССР и Чехословакии перед выездом этих команд на Олимпийские игры в Хельсинки.
Теперь мне следует еще отметить, что, кроме встречи с новым другом, 1952 год был ознаменован и этим очень важным спортивным событием, от которого все мы, не только футбольные болельщики, ожидали больших побед нашей сборной. Но если бы в тот дождливый день я принял бы предложение Томаса, то не попал бы я тогда на Стромынке вместе с моими стромынскими друзьями в историю, которая чуть было не обернулась серьезной опасностью для всей моей последующей жизни. Об этом следует рассказать, хотя сама по себе эта история оказалась весьма и весьма тривиальной, не получи она тогда морально-политической оценки в связи с предстоящим XIX съездом КПСС.
Наши планы нарушила в тот день погода. Вообще все лето тогда было дождливым. Но в тот роковой день с ночи ливень был такой необычный, такой по-осеннему холодный, что ожидаемый всеми товарищеский футбольный матч сборных СССР и ЧССР был отменен и перенесен на неопределенный день. Об этом я узнал, когда, расставшись с Томасом, приехал в общежитие на Стромынку. Ожидавшие меня друзья Стали́н Дмитренко, Юра Воскресенский, Вася Гетманский, Риф Ганеев и Володя Додонов успели уже изменить свои планы, организовав прощальный обед перед своим предстоящим на следующий день отъездом по домам на каникулы. Все мы накануне получили летнюю стипендию, и наше общее решение не могло быть иным. Общежитие в тот день было почти пустым. Основная часть студентов уже разъехалась. Застолье наше состоялось в комнате, в которой старостой был Стали́н Дмитренко. Конечно, на нашем столе кроме обычного обеда из столовой была и бутылка водки. Когда мы уже заканчивали трапезу, компания наша вдруг увеличилась. Возвратились насквозь промокшие с несостоявшегося футбольного матча наши друзья бакинцы Сальвар Асланов, Газанфар Мамедалиев и Муслюм Мамедов, тоже обитатели этой комнаты. На наш стол они поставили свою бутылку. Промокнув до нитки, они приобрели ее для профилактики простуды. Для утоления голода друзья принесли еще две пачки пельменей. Застолье продолжилось и стало, наверное, более шумным. Возник у нас тогда разговор о предстоящих Олимпийских играх и перспективах на них нашей сборной команды по футболу.
Видимо, наш шум был услышан в кабинете директора общежития Баринова. Скорее всего, своевременную информацию о нашей компании ему кто-то доставил. В правилах общежития был пункт, строго запрещающий распитие спиртных напитков. Пункт этот, конечно, был нередко нарушаем. Просто администрация не могла за всем доглядеть. Но на этот раз информация дошла своевременно, и директор Баринов явился на место происшествия сам и самолично, в присутствии свидетелей из администрации, составил протокол. Директор очень любил порядок, но не очень любил студентов. Протокол он составлял с удовольствием, записав в него все наши имена и фамилии, а также название факультета, студентами которого мы все являлись. Картина, которую он застал в комнате нашего пиршества, давала ему, конечно полное основание для самого сурового определения нашего застолья – как факта организованной пьянки. Напрасно мы пытались ему объяснить и извиниться, что так вот все неожиданно вышло. Он нас не слушал. Ему было достаточно видеть наш неприглядный стол с двумя пустыми бутылками из-под водки и остатки недоеденных пельменей. К тому же в комнате было накурено.
