Пели ее мои товарищи дружно, до хрипоты, возвращаясь с занятий. Услышав этот позывной, в момент вступления роты на нашу лагерную линейку я нарочито лениво выходил из каптерки. Мои друзья, завидев меня распаренного сном, взрывались классовой ненавистью и кричали мне всякие нехорошие слова «каптерка», «тряпичник» и даже «паразит». А я нарочно подогревал их ненависть, продолжая лениво потягиваться и громко бормотать: «Да, вам хорошо, вы целый день на воздухе». Страсти закипали. Однажды мои друзья решили меня наказать испытанным пролетариями методом классовой борьбы. Назначен был наш взвод в наряд, а отделение, в котором я значился по списку, заступило на дежурство по кухне. В этом отделении сошлись самые близкие мне друзья Томас Колесниченко, Борис Наумович, Сашка Плевако, Левка Филатов – стромынский Гурыч, Левка Герасимов и мои азербайджанские товарищи, старшина Сережка Шепелев по кличке Хоттабыч. Ребята считали, что я должен был к ним присоединяться, но я отказался, ссылаясь на то, что у меня в каптерке и так много забот. Но утром я не утерпел и пошел посмотреть, как они там «держат пар в котлах». Подошел я к кухне с тыла. Именно там сосредоточились основные силы отделения. Там под стеной столовой устроены были топки печей, обеспечивающих весь процесс приготовления пищи, так чтобы они не создавали пожароопасных ситуаций. И картина мне тогда в моем воображении представилась похожей на печи Освенцима. Все мои собратья-однополчане делали одну работу. Они пилили и кололи дрова для дымивших густым дымом прожорливых печей. Только Томас с Газанфаром работали с тачкой, в которую они лениво собирали мусор. Думаю, что, как и мне, эти печи напомнили и им виденную когда-то зловещую кинохронику фашистского лагеря смерти. Мне показалось, что и самих себя они уже видели в соответствующих образах обреченных военнопленных, угнетенных тяжелым трудом и мыслью о безысходности своей судьбы. А Боб Наумович, рыжеватый и долговязый, засучив рукава гимнастерки до рыжеволосых локтей, с огромным колуном ходил вдоль печей и сурово покрикивал на подносчиков дров. Себя он видел в роли жестокого фашистского ефрейтора. Спектакль уже шел. Сцена игралась мастерами почти профессионального театра. В ней заранее была определена роль и для меня. Режиссером сцены на этот раз был не Том, а сам Боб Наумович. Он уже снискал себе славу режиссера и театрального художника, создателя массовой сцены «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» по одноименной картине художника Ильи Репина, «воспроизведенной на материале жизни» своих сокоечников в стромынском общежитии, собиравшихся в день получения стипендии за общим столом. И здесь разыгрываемая сцена выглядела творением мастера высокого театрального искусства. Как только из кустов появился я, спектакль получил свое продолжение. «Военнопленным» я привиделся в образе зловещего гауляйтера. Увидев меня, бездельника, они распрямились в порыве отчаянного протеста. А не менее актерски одаренный Томас выкрикнул лозунг: «Долой паразитов» – и вместе со своим помощником Газанфаром и с тачкой направился в мою сторону. Его порыв ярости и гнева был поддержан общим рыданием кухонной команды от предстоящего удовольствия в наступивший час расправы. Не сговариваясь, мои «ненавистники» решили прокатить меня на мусорной тачке и вывалить в кучу мусора. Они даже довезли меня до нее. А я и не сопротивлялся. А почему бы мне не прокатиться на этих тощих недорослях? Но, когда я, наконец, понял, что сейчас произойдет мое ниспровержение в кучу мусора, я неожиданно для потерявших классовую бдительность пролетариев рванулся из тачки и атаковал их ногами и руками. Задуманный сценаристом финал был мною испорчен. Том до сих пор, вспоминая и рассказывая о нем, жалуется на то, что у него до сих пор болит глаз и, симулируя, показывает не всегда один и тот же.
Незабываем еще один эпизод нашей совместной службы в Пехотном училище. Как-то вечером, уже перед отбоем, когда всем нам оставалось сходить перед сном по нужде, все курсанты потянулись стайками в сторону нашего батальонного туалета – дощатого сооружения с выгребными ямами, на приличном удалении от наших палаточных линеек. В компании с Томасом и его попутчиками оказался и я. Спрашиваю: «Вы куда?» А они в ответ «Куда, куда? Куда солдат пешком ходит!» А я ему говорю: «Зачем так далеко идете? За малой нуждой можно и здесь». И еще добавил: «Куда тебе, хромоногому? Ты и так устал». В тот момент проходили мимо пирамид с оружием. Спускались уже сумерки, и темнота скрыла нас от посторонних глаз. И мы, сделав свое небольшое дело неподалеку от пирамид, в кустах, довольные отошли ко сну.
