А мои сослуживцы, услышав в тот памятный день рассказ моих хромоногих помощников, еще больше меня зауважали. После отъезда из лагеря и возвращения в Москву близкие мне друзья-сокурсники стали называть меня Отцом. А пошло это с последнего лагерного эпизода. Мы уже собирались к отъезду. Занятия кончились, и последней нашей обязанностью осталось сдать оружие и обмундирование старшине. И тут среди нас появились предприимчивые и опытные солдаты срочной службы, из роты обслуживания, которым предстояла той же осенью демобилизация. И, как это всегда водилось, «дембеля» готовили к этому случаю свою «обмундию», то есть свое старое, поношенное обмундирование они обменивали у наших неопытных только что призванных солдат. А тут представился более подходящий случай. Знали они, что нам на двадцатидневную службу выдали все новое, и решили поживиться за наш счет, надеясь на студенческое интеллигентское простодушие. Несколько человек они сумели уговорить обменять свои старые солдатские сапоги на новые. Наши ребята ничего плохого в этом не усмотрели и даже с искренним сочувствием отдали им свою еще не поношенную кирзу. Но, когда эти добродетельные студенты стали сдавать старшине полученные взамен старые, он, конечно, их не принял и потребовал сдать то, что было им выдано. Среди добродеев оказался и наш Виталий Михеенков. Ребята испугались и теперь не знали, чем это кончится для них. Виталька обратился ко мне. Такой вид солдатского промысла мне был известен. Вместо совета я спросил, помнит ли он в лицо того солдата. Своих сержантских погон я еще не снял и пошел со своим другом в комендантскую роту, к старшине. Выслушав меня, он прошелся вместе со мной и с моим простодушным приятелем по казарме роты и очень быстро высчитал и того, и других солдат. Тут же состоялся обмен обратный. Вот тут-то Виталька первый раз и обронил слово «Отец». Он сказал: «Ну, Отец, спасибо тебе». А потом это слово переняли многие, с кем я был особенно близок. Теперь иных уж нет. Но с Виталием Петровичем Михеенковым, доктором исторических наук, профессором, мы изредка обмениваемся короткими телефонными звонками. И он по-прежнему зовет меня Отцом.
Из лагеря мы уезжали с хорошим настроением, бодрыми и окрепшими физически, с чувством искренней благодарности и уважения к офицерам училища и, конечно, к нашим университетским отцам-полковникам. А Володя Дробижев по дороге на станцию Федулово вдруг на спортивной площадке увидел лишнюю двухпудовую гирю. Он тогда стал заниматься тяжелой атлетикой с намерением с ее помощью сбавить вес. И решил он эту лишнюю гирю взять с собой в Москву. Рюкзак его был пуст. А гиря бы не превысила в нем нормы полной солдатской выкладки в 32 килограмма.
И сунул он ее проворно в мешок. Погрузились мы на станции Федулово. Маневровый паровоз дотащил наши вагоны до станции Новки. И там до позднего вечера мы ожидали состав, с которым могли бы доехать до Москвы. Наши вагоны подцепили к пассажирскому поезду. Ночь мы провели в пути. Вагоны были без полок, и мы спали на полу. У Володи было преимущество. Вместо подушки он положил себе под голову рюкзак с двухпудовиком. Но утром, когда наш состав подтащили к платформе Курского вокзала, рюкзака с гирей он у себя под головой не обнаружил. Куда он мог деться, никто как будто не знал. Поэтому домой неаттестованный еще лейтенант Дробижев возвращался налегке. Гиря исчезла бесследно. Но! Через некоторое время она всплыла на Стромынке в комнате у Гурычей. Они теперь тоже увлеклись тяжелой атлетикой, и Володе на тренировки приходилось ездить на Стромынку. Кстати, это очень удачно сочеталось с его секретарскими комсомольскими заботами о жизни и дружного коллектива наших стромынчан.
