Эти слова прозвучали для меня намеком на то, что студенты, наверное, успели здесь, в центральной усадьбе, сделать что-то не так. Проглотив все же упрек, я предупредил его, что недоразумений будет еще много, потому что я и Петр Семенович не догадались в Москве взять с собой костюмы и галстуки. И, еще раз извинившись, я попросил выслушать меня по делу. Мы продолжали стоять друг перед другом и начали разговор, не пытаясь смягчить взаимную неприязнь. Я еще раз назвал себя, сказал, что назначен руководством МГУ командиром всего университетского отряда и при этих словах протянул свой мандат. Потом, когда он сделал вид, что прочитал его, я сказал, что сейчас вхожу в исполнение возложенных на меня обязанностей, расположившись со студентами-историками во втором отделении вверенного ему совхоза. Директор назвал себя. К сожалению, никак не могу вспомнить ни имени, ни отчества, ни фамилии его. Помню только, что фамилия звучала как татарская и начиналась с буквы «Х», что-то вроде «Харизов». Спросить теперь не у кого, живые мои сподвижники-целинники помнят значительно меньше меня. Словом, собирался я на встречу с ним со словами уважения, но пижама Петра Семеновича все испортила. Дальше мы все-таки перешли в разговоре к делу и продолжили его наконец, сидя за директорским столом. Он рассказал мне, что студентам-физикам не мешало бы быть более уважительными к людям и порядкам в совхозе. В качестве примера он отметил небрежность во внешнем виде, когда они появляются в столовой или на киносеансах: парни – в коротких шортах, иногда в плавках, а девушки – в купальных костюмах. Некоторые юноши были не по возрасту бородатыми, и это тоже ставилось им в укор. Между прочим, проехав по всем отрядам, я убедился, что все это было типично и одинаково мешало взаимопониманию. Везде конфликты начинались с неприязненного отношения со стороны местного населения к внешнему виду студентов. Местные жители считали, что своим внешним видом студенты демонстрируют неуважение к ним. Я и сам скоро убедился, что безобидная манера поведения может обернуться нехорошими последствиями. Стал замечать я, что местные парни нахально смотрят на наших полуобнаженных девиц. Особенно я стал бояться, что девушки своим видом могут спровоцировать совхозных парней на недобрые поступки. В беседах мне удалось убедить какую-то часть студентов в необходимости более строгого отношения к своей одежде. Но знаю и то, что многих я не убедил. Опасность конфликтов и ЧП беспокоила меня постоянно. Высказал еще тогда директор и свое неудовольствие тем, что студенты-физики очень требовательны к качеству пищи в столовой, что их не удовлетворяет однообразное меню. Я же отвечал, что и меня это беспокоит, но только больше всего в отношении санитарии и гигиены, что я боюсь вспышек заболеваний из-за большого количества мух. Потом я попросил директора разрешить мне ознакомиться с условиями быта и поговорить со студентами, узнать об их пожеланиях. Он вызвался лично сопроводить меня по бригадам, в которых жили и работали физики. Я отпустил свой ЗИС и всех своих спутников. Потом навестил Лилю Королеву. Она уже выздоравливала и очень обрадовалась посылке Володи Ронкина. Пока я навещал больную, директор приказал найти командира отряда физиков Бориса Крайнова – студента пятого курса, чтобы вместе с ним проехать по бригадам. Мы вместе посмотрели помещение, в котором жила бригада в центральной усадьбе. Картина показалась мне похожей на наш Новониколаевский клуб. Все спали на полу, устланном соломой. В помещении было не прибрано и, конечно, – много мух. Я попросил Бориса быть построже к ребятам. Но особенно удручила меня картина в таборе пятой полевой бригады. Проехать к ней по раскисшей полевой дороге оказалось непросто, особенно на пологих спусках и невысоких подъемах. Иногда мы просто соскальзывали с них боком или даже разворачивались в обратную сторону. Наконец, добрались до табора, который, казалось, был безлюден. Где-то далеко урчали трактора. Заглянули в крайнюю палатку, и я вздрогнул от увиденного. На соломе лежал человек с закрытыми глазами, а по его лицу ползали мухи. Лицо человека было давно небритым и неумытым. Я чуть было не предположил ужасного. Но человек вдруг открыл глаза и недобро спросил: «Чего вам надо?» Я извинился и назвал себя. В том же тоне он повторил вопрос, сказав, что отдыхает после ночной смены. На это я откровенно сказал ему, что так нахально мухи могут ползать лишь по лицу мертвеца. Антисанитария в таборе была непростительной. В палатке валялись недоеденные куски хлеба. На обеденном столе вся в мухах стояла немытая посуда. Мы все-таки заставили неразговорчивого студента встать и объясниться. А он как-то отрешенно опять сказал, что им уже давно не привозили воды, и поэтому все здесь давно не умывались. Я заметил при этом недовольное выражение лица директора. Признавать свое упущение он не был научен. Я не стал больше испытывать его директорское самолюбие, а очень настойчиво стал просить студента не расслабляться и не опускаться до беспомощности, инфантильности и равнодушия к грязи. Он лениво пообещал. Директор со своей стороны пообещал дать соответствующие указания бригадиру и после этого отвез меня в Новониколаевку, которая оказалась совсем недалеко от пятой полевой бригады.
