До отъезда я по-прежнему работал на току. Теперь, когда пошло первое зерно, все работали на очистке и просушке зерна. Технологию этого процесса я уже описывал. Наш бригадир Мухтар Чибиров поставил меня у веялки, а мои напарники менялись. Работа опять досталась простая, но физически нелегкая. Надо было с утра до обеда и после него до ужина крутить рукоятку веялки допотопного образца, что мы делали попеременно. Моим напарником чаще всего был Володя Москаленко. Другая пара парней в это время подбирала из-под веялок провеенное зерно и плицами (объемными жестяными совками) перебрасывала его на ленту зернопульта, откуда зерно транспортером поднималось на двухметровую высоту и сбрасывалось в ворох, попутно снова провеиваясь и сушась на теплом ветру, который пока исправно дул из степи. Через установленный интервал мы меняли рукоятку веялки на плицы. В это время нам помогали три девушки: Люся Нейгаузен, Люся Логвиненко и Люда Дергачева. Они лопатами постоянно подгребали зерно из-под веялок, чтобы его удобнее было брать совком. Совки были тяжелые и вместе с зерном весили каждый килограммов пятнадцать. Но эта физическая нагрузка была полезна нашим гуманитарным рукам, плечам и спинам, особенно Петру Семеновичу, который, как всегда, выходил на работу в своей полосатой пижаме. Темп уборки нарастал, несмотря на низкий урожай. Наше отделение оказалось по урожайности передовым. У нас собирали по 9 центнеров, а в других отделениях только по 6–7 центнеров. Наше зерно к тому же не было заражено совкой, было кондиционно и соответствовало норме по показателю влажности. Поэтому значительная часть урожая, получаемого с наших полей, была определена в семенной фонд. Менее кондиционное, по мнению семеновода, мы плицами грузили на трехтонки и отправляли на кустанайский элеватор. Иногда грузовики привозили зерно обратно, и мы снова его сушили. Зерно же, определенное в семенной фонд, мы с помощью второго зернопульта перебрасывали под крышу зернохранилища, которое не превышало 1,5–2 метра, и там опять рассыпали его плицами по закромам. Очень скоро закромов стало нехватать, и мы по указанию начальства стали сыпать поверх нормы и по всему полу, и почти под крышу. Семеновод поднял тревогу, предупреждая, что при нарушении технологии закладки семенного фонда зерно начнет греться и затем гореть. Но Кузьма, подчиняясь воле директора-агронома, приказал нам продолжать это дело. Важнее всего в этот момент было спасти зерно от дождей. «А потом, – сказал он, – его обязательно перевезут в другие хранилища на центральной усадьбе или в другие совхозы в счет госпоставки». И мы честно трудились, делая свое дело. В конечном итоге все получилось не так, как нам обещал Кузьма, а так, как предполагал семеновод. Но это произошло уже после нашего отъезда в Москву.
Работа в поле и на току была уже в разгаре, июль шел к августу. Одновременно на освободившихся от пшеницы полях начался подъем зяби под урожай будущего года, и теперь большинство ребят переключилась на эту работу в качестве плугарей. Эта работа очень понравилась второкурснику Вадиму Назарову. Как я понял, наблюдая за этим интересным парнем, ему не так нравилась работа, как то впечатление, которое он производил на однокурсниц, когда, возвращаясь с поля на тракторе, спрыгивал с него с запыленным до черноты лицом и одеждой, в механизаторских очках, которые он снимал на глазах у подруг, и очаровывал их своими чистыми глазами на усталом лице настоящего, как ему казалось, крестьянского пахаря. Он даже не спешил идти умываться, а садился на бревно неподалеку от нашего курятника, закуривал и производил впечатление настоящего хлебороба. Мне так казалось, и я искренне выражал ему одобрение, спрашивая, какую норму они сегодня выполнили на вспашке.
А он всегда небрежно отвечал: «Кажется, полторы». По мере того как близился конец уборки, наших ребят стали возить в соседние отделения на помощь отстающим.
