Тут я вспомнил своего раскулаченного дядю по материнской линии из деревни Ушаково Мценского района и сразу спросил у директора, фамилия которого вроде была Орефьев и имела распространение у нас на Орловщине: «Простите, пожалуйста, за любопытство! Вы не из орловских ли мужиков?» А он, не удивившись моему вопросу, ответил: «Да! Я ливенский и приехал с Орловщины осваивать целину. Я и у себя был председателем колхоза и работал в разных сельхозуправлениях, а по профессии я агроном». Потом он все-таки спросил, почему я угадал в нем орловскую породу. И я отвечал ему, что он показался мне похожим на моего родного дядю. Ему это, видимо, показалось приятным, и мы сразу почувствовали друг друга родней. Я ему сказал еще, что и моя жена Галя с Орловщины из самих Ливен. А потом мы с ним повспоминали о наших яблоневых садах, о старинных деревеньках, о родственниках. Чем больше мы говорили у него в кабинете и потом в поездке по бригадам – а он сам решил сопровождать меня, – тем больше он казался мне давно и хорошо знакомым человеком. Как и мой дядя, он был мудрым хозяином и руководителем, добрым, симпатичным и по-орловски плутоватым человеком. В пути он спросил у меня участливо, а какая судьба постигла моего раскулаченного дядюшку. Я сказал ему, что он, слава Богу, жив, что дети его выросли порядочными людьми, а он сам все еще занимается лесным делом в Воронежской области. Рассказал я ему и о втором дяде по отцовской линии, тоже раскулаченном, и о дяде, который раскулачивал. И он тоже рассказал мне нечто похожее, происходившее в его деревне и в его роду, и посетовал, что в этом деле было много плохого, несправедливого для крестьянства и вредного для государства. Мы сошлись во мнениях.
Каратальский совхоз, по крайней мере центральная усадьба, показался мне более устроенным, чем наш, Тенизовский. Природные условия здесь были, правда, гораздо благоприятнее для многоотраслевого хозяйства. Расположен он был на берегах большого многоводного Тобола, соседствуя с Курганской областью. И, по-моему, до Кургана от него было ближе, чем до Кустаная. Не было только в этом месте моста через Тобол, на что директор сетовал. Был бы мост, можно было бы наладить взаимовыгодные отношения с российским берегом. На бахче, угощая нас с Володей Василевским сладкими и сочными арбузами и дынями, он и рассказал мне про арбузы и капусту, которая оказалась ненужной и в Мендыгоре и в Кустанае. За бахчей по лугу над Тоболом на воле гулял табун лошадей. Я обратил внимание на жеребенка, уже достаточно выросшего, но все еще сосавшего маму. И я, чтобы отвлечь директора от невеселого разговора, обратил его внимание на эту типичную сельскую идиллию. Директор, взглянув в сторону табуна, опять со вздохом проговорил: «Вот и с ними не знаю, что делать. В хозяйстве они по причине механизации стали не нужны. А куда их теперь девать? Вот и гуляют на воле в безделье все лето, а зимой ведь их кормить надо. А эти расходы не предусмотрены. Лошади-то давно уже считаются списанными. А ведь они существа живые. На живодерню сдавать рука не поднимается. Пусть гуляют. Ведь без лошади хозяйство – не хозяйство и двор – не двор», – по-крестьянски закончил свой короткий монолог директор. И мне тоже показалось нелепостью, что родила здешняя земля вдоволь и капусты, и огурцов, и арбузов с дынями, а они оказались ненужными вместе с лошадьми. Труд бахчеводов, выходит, здесь тоже оказался ненужным. Так же было и с картошкой. Здесь, в Каратале, она была культурой урожайной, а в нашей Тенизовке – неурожайной. Поэтому наш Ронкин чаще кормил нас кашами, а молодой картошкой не баловал.
Студенты-химики были устроены здесь лучше, чем у нас, в Тенизовском совхозе. Даже в палатках в поле были обеспечены все условия для соблюдения гигиены. Пищу привозили из столовой центральной усадьбы. Она была и сытная, и вкусная. В самой центральной усадьбе люди были поселены в чистых помещениях общежития. В совхозе была баня и клуб с регулярными киносеансами. На работу студентов директор не жаловался, и они были довольны своим директором. В бригадах его встречали дружескими приветствиями. Скажу, что тенизовский директор такой популярности у физиков, да и у историков не имел.
