Слушать дальше было невыносимо: переполняемая самыми разными чувствами, я бросилась в цветник, а оттуда – в старый плодовый сад. Там деловито жужжали пчелы и порхали разноцветные бабочки, упиваясь нектаром сотен бело-розовых цветущих деревьев, но вся эта красота проходила мимо меня. Застыв под сучковатой старой яблоней, по щиколотку в буйно разросшихся фиалках, я принялась выплескивать свою уязвленную гордость:
– Деревенская девчушка – надо же! Совсем не нужно ему зарывать в землю свои достоинства! Пусть хоть из кожи вон лезет – ему не заставить меня в него влюбиться! Я не ребенок. После часа знакомства я его насквозь видела. Не получится у него завоевать мою любовь. Он еще узнает, что запал мне в душу не больше, чем гусеницы на этом старом дереве. Я не дура, чтобы влюбляться в каждого смазливого проходимца. Чего-чего, а этого опасаться не стоит! Ненавижу и презираю мужчин!
– Сдается мне, ты репетируешь арию, которой сразишь публику сегодня вечером, – насмешливо бросил голос у меня за спиной.
– Ничего подобного! Как вы
– Пока девушка свободна, любой мужчина, который приходится ей ровней, имеет право к ней обратиться, если у него серьезные намерения, – перебил мистер Хоуден: передо мной стоял именно он.
– Это мне понятно, – ответила я. – Но привилегия женщины – отвергать такие знаки внимания, если они ей неприятны. А вы, похоже, не желаете предоставлять мне такую привилегию.
Выпалив свою отповедь, я вернулась в дом, а он остался стоять в саду с самым дурацким видом – и поделом ему.
Я считаю, что австралиец, который ведет себя по-мужски, не заслуживает, чтобы его любовь растаптывали, но Фрэнк Хоуден показал себя таким слащавым, скользким ухажером, что мое терпение лопнуло. Тетя Элен и Эверард уже освободили гостиную; я плюхнулась на вращающийся табурет и стала молотить «Галоп»[26] Ковальского, а потом «Gaite de Cœur»[27], да так, что рояль трясся и плясал, как одержимый. Досада моя пошла на убыль, и я в медленном темпе сыграла самый печальный из вальсов, «Последний вальс Вебера»[28]. Почувствовав в гостиной чье-то присутствие, я оглянулась и встретила взгляд Эверарда Грея.
– Давно здесь стоите? – требовательно спросила я.
– С той минуты, как ты начала играть. Где, скажи на милость, ты так поднаторела? Великолепное исполнение. Спой-ка, пожалуйста, «Три рыбака».
– Прошу прощения, но сейчас мне некогда. А кроме того, у меня недостаточно мастерства, чтобы для вас петь, – отрезала я и вышла.
– Сибилла, – позвала тетя Элен, – тебя хочет видеть мистер Хоуден. Узнай, что ему нужно, и пусть возвращается к работе, не то бабушка рассердится, что он все утро отлынивает.
– Мисс Сибилла, – начал он, когда мы остались наедине, – хочу перед вами извиниться. Я не имел права досаждать вам, но причина заключается в том, что я вас люблю. Поймите, даже мелочи вызывают у мужчины ревность.
– Больше не донимайте меня такой чушью, – сказала я и с неприязнью отвернулась.
– Но, мисс Сибилла, как же мне с этим быть?
– Что вы имеете в виду?
– Мою любовь.
– Любовь! – презрительно повторила я. – Ее не существует.
– Еще как существует, и я ее нашел.
– Тогда мой вам совет – держитесь за нее. Она станет вашим сокровищем. Если отошлете ее моему отцу, он укупорит ее в подходящую бутылку и передаст в дар музею Гоулберна. Он уже отправил туда несколько вещиц.
– Не потешайтесь над бедолагой. Вы же знаете, что я на такое не способен.
– Тогда положите ее в мешок, туда же для верности добавьте булыжник потяжелее и зашвырните в реку.
– Вы об этом еще пожалеете, – злобно бросил он.
– Быть может, да; быть может, нет, – уходя, пропела я через плечо.
Еще один приватный разговор состоялся у нас с Эверардом Греем ближе к его отъезду: как-то утром мы оказались с ним на веранде с глазу на глаз.
– Вот ведь как, мисс Сибилла, – начал он, – по приезде я думал, что мы с вами станем большими друзьями, но мы не продвинулись ни на шаг. Чем вы это объясняете?
С этими словами он ласково положил свою изящную, красиво очерченную ладонь мне на голову. Очень эффектный и обаятельный, он вращался в литературных, музыкальных и артистических кругах – человек из моего мира, отделенный от меня целым миром.
О, какое же удовольствие я могла бы получить от беседы с ним! Закусив губу, я кое-как сдержала слезы. Почему общественными уложениями не допускается, чтобы мужчину и девушку связывали приятельские узы: ведь могут же приятельствовать и двое мужчин, и две девушки, даже в мыслях не заходя дальше сугубо платонических отношений? Но вот не допускают – и все тут. Я понимала чванство мужчин. С одной стороны, окажись я не в меру благосклонной, Эверард Грей, по моим опасениям, решил бы, что одержал очередную победу. Но с другой стороны, будь я угрюмой, он бы подумал то же самое, да еще заподозрил бы, что я пытаюсь спрятать свои чувства под маской грубости. Поэтому, выбрав промежуточный курс, я с полнейшим равнодушием заметила:
