– Он не мальчишка. Несколько месяцев назад он достиг совершеннолетия. В этом возрасте твой дедушка взял меня в жены. Через три года тебе будет почти двадцать, а он к тому времени вступит в права владения очень приличной собственностью… То есть, попросту говоря, разбогатеет. Если он тебе небезразличен, я ничего не имею простив. Здоровье крепкое, репутация хорошая, происхождение благородное. А что немного вспыльчив, это не важно. Очень часто, перебесившись, такой вот лиходей остепеняется, женится на приличной девушке и оказывается прекрасным мужем.
– Это отвратительно, и тебе должно быть совестно, бабушка! Мужчина может вести скотскую жизнь, а потом считаться подходящим мужем для юной и чистой девушки! Позор! Фрэнк Хоуден не вспыльчив, у него для этого даже задатков нет. Я его ненавижу. Нет, он недостоин ненависти. Я его осуждаю и презираю. Да будь он хоть королем Англии, я бы нипочем за такого не вышла. Брак – даже с лучшим в мире человеком – вообще видится мне унизительным, – разбушевалась я, – но с ним это будет сплошная грязь, самое низкое падение, какое только может меня постичь! Я никогда не унижусь до брака с этаким… – Тут меня захлестнули слезы.
Я чувствовала, что в мире нет ни капли добра – особенно в мужчинах, ненавистных созданиях! – и никогда не будет, пока того не потребуют от них непреклонные, чистые душой истинные христианки вроде моей бабушки. Бабушка, милая старая бабуля, сочла, что мне следует выйти за любого, кто окажется подходящим женихом с финансовой точки зрения. Вот в чем загвоздка. Нет, замуж я не пойду. Найду себе занятие, которое позволит мне проторить тропу в жизни без унижений замужества.
– Боже мой, дитя, – озабоченно проговорила бабушка, – не стоит так бередить себе душу. Помню, ты всегда была пугающе впечатлительной. Когда тебя, совсем крошку, оставляли со мной, ты могла целый день терзаться из-за какой-нибудь мелочи, которую обычный ребенок забывает через час. Я скажу Хоудену, пусть занимается своими делами. Не хочу, чтобы ты задумывалась о браке с человеком, который тебе претит. Но признайся честно: ты действительно с ним заигрывала? Поверю тебе на слово, благо ты никогда еще меня не обманывала!
– Бабушка, – вырвалось у меня, – я изо всех сил старалась его отвадить. Заигрывать с мужчиной, каким бы то ни было, ниже моего достоинства.
– Так-так, это все, что я хотела от тебя услышать. Вытри слезы; мы прикажем запрячь лошадей, захватим какие-нибудь гостинцы и поедем проведать миссис Хикки с младенцем.
Фрэнк Хоуден не попадался мне на глаза до вечера, но потом при виде меня торжествующе ухмыльнулся. Я съежилась и отпрянула, как от злобного зверя. От такого обращения он приуныл и, в конце концов, убедил меня обсудить с ним наше дело, чтобы покончить с ним раз и навсегда.
Он собирался поить собак, и я дошла с ним до конюшни, находившейся рядом с псарней, чтобы оказаться подальше от лишних ушей.
Я открыла огонь без промедления.
– Попрошу вас, мистер Хоуден, если у вас есть хоть капля мужского достоинства, с этого момента прекратить меня донимать своими идиотскими признаниями в любви. Эта тема внушает мне два чувства к вам, и в свете каждого вы мне отвратительны. Порой я вообще перестаю верить в существование любви… то есть любви между мужчиной и женщиной. При таком настрое я не соглашусь внимать объяснениям в любви даже от ангела. В другие моменты я верю в любовь и считаю ее священной, серьезной материей. И в эти моменты мне видится святотатством выслушивать вашу галиматью по этому поводу, так как вы всего лишь недоросль и не знаете, что такое чувство. Я бы не стала разговаривать с вами в столь резком тоне, но вы сами напросились своим немужским поведением. Я прямо высказала вам все, что наболело, а теперь с превеликим удовольствием пожелаю вам всего наилучшего.
Пропуская мимо ушей его протесты, я зашагала прочь.
Мои воззвания к его мужскому достоинству не возымели действия. Отправлялась ли я на прогулку верхом, шла ли размяться в погожую закатную пору или полюбоваться старым садом, рядом неизменно оказывался Фрэнк Хоуден, который укорял меня за мое обхождение до тех пор, пока я не пожелала ему кануть на дно Красного моря.
Впрочем, этими великолепными весенними днями ощущение жизни было слишком благодатным, чтобы его могла омрачить мелкая досада на Фрэнка Хоудена. На кустарниках вдоль ручья красовались огромные гирлянды белых цветов клематиса, которые дарили свой аромат каждому дуновению ветерка; прелестные ярко-зеленые заросли сенны по речным берегам оделись в цветы, что соперничали с небесами глубокой, яркой синевой; сороки свивали гнезда в кронах высоких каучуковых деревьев и яростно атаковали прохожих, которые рисковали приближаться к их владениям; отъевшиеся лошади подставляли хозяевам шелковистые спины для прогулок галопом; с приближением сезона вишни оживлялись яркие ту́пики. Ах, до чего же славно было жить!
