– Мне и в голову не приходило, что вы ожидаете такого сближения… В самом деле, я об этом даже не задумывалась.
Он отвернулся с уязвленным видом. Его, красавца из красавцев, несомненно, раздосадовало, что какую-то ничтожную деревенскую пигалицу не подкупило его покровительство; а может, он просто счел меня грубиянкой или склочницей.
На третье утро после этого дядя Джей-Джей должен был подбросить его до Гул-Гула по пути в Сидней. Эверард Грей простился со мной вполне доброжелательно, взял с меня слово писать ему и объявил, что намерен дождаться моего приезда в Сидней, обещанного бабушкой, и заручиться мнением видных специалистов о моем сценическом и вокальном даровании. Я стояла на заборе и махала платком, пока коляска не исчезла в полумиле от дома среди эвкалиптов.
– Ну что ж, теперь, когда этот человекообразный хлыщ – скатертью дорожка – убрался, вы, надеюсь, станете более благосклонны к моим знакам внимания, – произнес голос мистера Хоудена именно в тот момент, когда я слезала с забора.
– Что вы имеете в виду под знаками внимания? – взвилась я.
– Что я имею в виду?! Вот это уже почти деловой разговор. Сейчас объясню. Вам хорошо известны мои намерения. Когда мне исполнится двадцать четыре года, я войду в права наследства. В Англии меня ждет значительное состояние, и к этому сроку я намерен взять вас в жены и привезти домой. Бог свидетель, как мне хочется привезти вас домой. То-то удивится пара-другая моих знакомых англичанок.
Уж всяко найдется больше одной персоны, которая удивится, если я за тебя выйду, – подумала я и рассмеялась.
– Ах вы, лисица! Над чем смеетесь? У вас ума как у летучей мыши, раз вы гогочете, когда идет такой серьезный разговор!
– Серьезный… да это же фарс, умора! – Смех душил меня все сильнее.
– Где тут фарс? – рассвирепел он.
– Ваши планы позвать меня замуж.
– А что тут особенного? Я имею такое же право сделать предложение, как и любой другой мужчина, разве нет?
– Мужчина! – я опять рассмеялась. – Вот где начинается абсурд. Дитя мое, будь вы мужчиной, то, конечно, могли бы сделать мне предложение, но я не собираюсь смотреть в сторону мальчика, ребенка! Если я когда-нибудь решусь на такой шаг, как замужество, то соучастником моего падения станет зрелый мужчина, а не желторотый юнец, который влюбляется, по собственному выражению, в среднем примерно дважды в неделю. Любовь! Надо же!
Я двинулась в сторону дома. Он преградил мне дорогу.
– Ты так просто от меня не отделаешься, моя любезная. На этот раз я тебя заставлю меня выслушать, а не то сама потом кое-что услышишь. – И он злобно сжал мне запястье.
Я не выношу чужие прикосновения – есть у меня такая особенность. Свободной рукой я нанесла ему сильнейший удар в нос, высвободилась и отскочила в сторону.
– Как ты посмел до меня дотронуться?! Еще раз такое себе позволишь – пеняй на себя. Помяни мое слово: разбитым носом не отделаешься, так и знай.
– Это тебе даром не пройдет! Это тебе даром не пройдет. Ишь, недотрога бешеная, дикарка! – ревел он.
– Да, вот мое правило, адресованное мужчинам: «Не давай воли рукам, а если довел меня до белого каления – пеняй на себя». Если ребенок пытается вжиться в роль мужчины, используя взрослые инструменты, он обязательно порежется. Потерпи, миленький, пока у тебя усы не прорежутся, – ответила я, удаляясь длинными прыжками прямо по цветущим клумбам.
За вечерним чаем, с интересом изучив нос мистера Хоудена, дядя Джулиус сказал:
– Во имя всех тайн, какого дьявола ты терзал свой нос? Видок такой, будто ты в загуле был.
Я с содроганием ожидала больших неприятностей, но мистер Хоуден лишь выразительно пробормотал: «Боже милостивый!» – и угрожающе посмотрел на меня через стол.
После чая он попросил бабушку уделить ему время для разговора, что вызвало у меня жгучее любопытство. Узнать содержание этой беседы мне довелось на следующее утро. После завтрака бабушка позвала меня к себе в комнату.
Начала она без предисловий:
– Мистер Хоуден жалуется на твое поведение. Меня огорчает, что какой-то молодой человек считает необходимым обсуждать со мной поведение моей родной внучки. Он говорит, ты с ним заигрываешь. Никак не ожидала от тебя, Сибилла, такой нескромности, какая не приличествует женщине.
От этих слов у меня в голове завертелись отнюдь не лестные мысли о Фрэнке Хоудене. Он изводил меня своими преследованиями, но я ведь не донесла на него ни дяде, ни бабушке, ни тете, хотя вполне могла – и нашла бы немедленное понимание. А он кругом виноват – и сам же побежал фискалить моей бабушке.
– Это все, что ты хотела мне сказать, бабушка?
– Нет, не все. Он хочет на тебе жениться и просит моего согласия. Я ответила, что решение за тобой и за твоими родителями. Ну, что ты скажешь?
– Бабушка! – воскликнула я. – Ты ведь шутишь, правда?
– Нет, дитя мое, такими вещами не шутят.
– Выйти замуж за этого подлеца! За мальчишку! – в ужасе выдавила я.
