– Послушай, Гарольд, коль скоро ты зазвал к нам Сибиллу, не давай ей скучать, – сказала мисс Бичем.
Шел второй день моего пребывания в Полтинных Дюнах. После обеда мы потянулись на веранду. Мисс Бичем сидела с рукоделием за своим рабочим столом, я устроилась с книгой на циновке, Гарольд на некотором отдалении растянулся в скваттерском кресле. Его большие загорелые руки были сцеплены за головой, подбородок опустился на широкую грудь, глаза закрылись; время от времени он выпячивал нижнюю губу и выпускал вверх струйку воздуха, чтобы отгонять от лица мух; выглядел он как внушительный памятник комфорту и на тетушкины ремарки отвечал лениво:
– Хорошо, тетушка, я постараюсь. – И, повернувшись ко мне: – Мисс Мелвин, пока вы здесь находитесь, помните, пожалуйста: для меня бесконечное удовольствие – всячески вам угождать. Распоряжайтесь мною, как сочтете нужным.
– Благодарю вас, мистер Бичем. Не премину воспользоваться вашей любезностью.
– Что за нелепость, дети мои, так чопорно общаться между собой? – вмешалась мисс Бичем. – Вы же, считай, двоюродные – по праву давней дружбы между вашими семьями. И меня называйте тетушкой, а не иначе.
После этого мы с мистером Бичемом вообще никак не обращались друг к другу в присутствии мисс Бичем, но в остальных случаях все же придерживались чопорного тона.
У Гарольда был такой домашний, ленивый вид, что мне захотелось проверить, сколь далеко будет простираться обещанная им забота.
– Умираю, как мне хочется покататься на лодке по реке. Можно попросить вас о таком одолжении? – начала я.
– Да ты посмотри на градусник! – воскликнула мисс Огаста. – Пусть станет хотя бы немного прохладней, дитя мое.
– Ой, обожаю такую жару! – ответила я. – Да и его светлости, уверена, она не повредит. Он к солнцу привычен, если судить по его виду.
– Верно, солнце не испортит мой цвет лица, – шутливо откликнулся он, потирая большим и указательным пальцем заросший щетиной подбородок.
Бушмены в глубинке регулярно брились воскресным утром, но по будням – никогда, разве что перед балом или столь же торжественным событием. Так они боролись со свойственной горожанам (ежедневно прибегавшим к бритве) синевой лица, которую называли «свиной кожей» и скрывали под семидневной щетиной.
– Через полчаса доставлю вас к реке, – пообещал он, поднимаясь со своей лежанки. – Но вначале должен поставить на место подкову Уорригаля – он ее сбросил. Завтра он мне потребуется, так что медлить нельзя: когда его подкуешь, он некоторое время хромает.
– Вы позволите мне раздувать мехи? – вызвалась я.
– Нет-нет, благодарю. Я справлюсь. Впрочем, от компании не откажусь. Но могу позвать кого-нибудь из девушек.
– А кого-нибудь из юношей позвать не можешь? – вставила его тетушка.
– Сегодня здесь никого нет. Я всех отправил на Треугольный выгон провести корректировку плана местности. У парней в седельных вьюках по кварте спиртного и закуска – до темноты не вернутся.
– Разрешите мне пойти, – настаивала я. – У меня есть навык, я помогаю в кузне дяде Джей-Джею, люблю это занятие.
Предложение моих услуг было принято, и мы вышли.
Гарольд вывел из стойла своего любимца Уорригаля и направил его в сторону кузницы к открытому сараю под навесом из эвкалиптовой коры, почти полностью спрятанному за вьюнками. Он развел на решетке огонь и положил сверху подкову. Затем снял пиджак и шляпу, засучил рукава и, надев кожаный фартук, принялся расчищать конское копыто.
Когда у дяди Джей-Джея возникала срочная необходимость собственноручно подковать лошадь, кузнечными мехами всегда работала я, причем с большим старанием, потому что дядя был очень требователен, а я боялась вызвать его недовольство. Но тут все обстояло иначе. Я так старательно орудовала соплом, что чудом не затушила огонь; вокруг Гарольда ураганом вились искры и пепел. Лошадь, животное чувствительное, фыркала и норовила вырвать копыто из хозяйской хватки.
– Так хорошо? – с притворной скромностью спросила я.
– Чересчур не усердствуй, – ответил он.
Я перестала усердствовать, и огонь чуть не угас, а подкова – к тому моменту, когда она потребовалась, – стала еле теплой.
– Нет, так не пойдет, – сказал Бичем.
Я возобновила поддув с такой силой, что мистер Бичем невольно отпрянул.
– Полегче! Полегче! – вскричал он.
– Некоторым, право слово, не угодишь, – ответила я.
– Если не будешь стараться угодить мне прямо сейчас, я тебя накажу, да так, что ты света белого не взвидишь, – хохотнул он.
Но мне-то было ясно: у него на уме такое наказание, о котором я втайне мечтала.
– Если ты не поможешь мне довести дело до конца, я буду вынужден привести сюда кого-нибудь из обессилевших за день работников, и он будет вкалывать при свечах. Наверняка ты и врагу такого не пожелаешь, – продолжал он.
– Э-э-э, ладно вам, подколоть меня решили! – отмахнулась я. – Неужто позабыли, как сами мне рассказывали, что, дескать, Уорригаль – шибко норовистый жеребчик, никому не дает до себя дотронуться, кроме вас.
– Ну довольно, загнала меня в тупик; я сам кашу заварил, мне и расхлебывать, – добродушно проворчал он.
