В те дни Фортуна и впрямь улыбалась, причем широко. Мы подшучивали друг над другом, устраивали невинные розыгрыши и забавы. Как-то вечером, придя домой, я немного струхнула: в изголовье моей кровати расположился огромный варан. Пришлось позвать Гарольда, чтобы он убрал этого ползучего гада, но оказалось, что тот привязан к стойке кровати. Все от души посмеялись. Я так и не узнала, кто посадил на мою кровать гигантскую ящерицу, но заподозрила Гарольда. В отместку за его розыгрыш я собрала все настольные часы, что имелись в доме – десятка, наверное, два, – и водрузила на прикроватную тумбу в его спальне. Большей частью это была многофункциональная продукция фирмы «Уотербери», и я завела все будильники на разное время. Написав от руки вывеску «Лечебница для буйнопомешанных», я закрепила ее у него над дверью. В три часа ночи меня разбудил концерт из пятнадцати звонков прямо под моей дверью. Часа через два я встала и обнаружила у себя на двери вывеску «Вход в зоопарк».
В тот период все мужчины Полтинных Дюн сбивались с ног. Одна за другой прибывали повозки с товарами: близилось главное событие года. Через неделю все окрестности Полтинных Дюн должны были содрогнуться от воскурения густых запахов дегтя с шерстью и блеяния тысяч овец. Я не могла дождаться их стрижки. В Каддагате ничего подобного не устраивали. У дяди на ферме овец было немного, продавал он их только нестрижеными, а после выкупал обратно.
Я, по сути, лишилась возможности докучать Гарольду в течение дня. Вместе со своими подчиненными он постоянно бывал в разъездах и занимался овцами: присматривался, выбирал, сортировал. Но когда бригада работников на ночь глядя возвращалась, я всегда (а изредка и мисс Огаста тоже) выходила им навстречу. Это было целое действо. Собаки с лаем прыгали рядом. Мужчины, которые целый день проработали на солнцепеке, в пыли и грязи, распространяли вокруг себя густые овечьи запахи, но очень скоро, уже приняв ванну и принарядившись, выходили к нам, чтобы веселиться и танцевать всю ночь напролет. Всех нас ждали прекрасные лошади. Они поднимались на дыбы и приплясывали; мы пускали их в галоп и перемахивали через любое бревно, преграждавшее нам путь. Все шутили, пикировались, трепали языками. Нам даже на ум не приходило, что где-то в трущобах больших городов тысячи наших сограждан страдают от голода и болезней. Мы были эгоистичны. Мы были безрассудны. Мы были счастливы. Мы были молоды.
Гарольд Бичем великолепно исполнял обязанности хозяина дома. Каждый, в ком жила хоть какая-то тяга к удовольствиям, мог здесь прекрасно отдохнуть. Хозяйское гостеприимство было спокойным и ненавязчивым. Управляющему, ковбоям и всем без исключения работникам дозволялось по желанию уезжать домой и кого угодно приглашать в Полтинные Дюны. Гостеприимство хозяев было в порядке вещей. Да я бы и сама могла стать гостеприимной хозяйкой, будь у меня для этого искусства такие возможности, как у Гарольда Бичема! Огромная ферма, многокомнатный дом, теннисные корты, музыкальные инструменты, река – хоть купайся, хоть рыбу лови, хоть катайся на лодке; полно лошадей, фруктовых садов, транспортных средств, охотничьих ружей с неограниченным количеством патронов – отчего ж не быть гостеприимным?!
Через одну неделю в Полтинные приехал дядя Джулиус, чтобы забрать меня домой, так что стрижку овец я не увидела. Каддагат, заверил он, без меня превратился в унылую дыру, а потому возвращаться надо безотлагательно. Мистер и мисс Бичем запротестовали. Неужели нельзя отложить мой отъезд хотя бы недели на две? Без меня им будет одиноко. Тогда дядя Джей-Джей вызвался доставить к ним на замену мисс Бенсон из Вайамбита. Гарольд рассыпался в благодарностях, но это предложение отклонил.
– Ухищрения молодежи весьма прозрачны, – сказал дядя Джей-Джей, и мисс Огаста со значением ухмыльнулась.
Я сделала вид, будто по глупости не поняла намека, тогда как Гарольд заулыбался, будто эти домыслы были ему не только известны, но и приятны. Но дядя был неумолим – пришлось мне отправляться домой. Меня тронуло признание бабушки и тети в том, что меня им не хватало.
Как хранительница чужих тайн тетя Элен, деликатная и чуткая, была верхом совершенства. Наверняка ее порой утомлял мой легкомысленный щебет, но она, судя по всему, никогда не оставалась равнодушной. Я в подробностях живописала, как проводила время у Бичемов, как мы с Гарольдом оглушительно исполняли фортепианные дуэты, и как настойчиво он приглашал на танец только меня, и какой он рослый и плечистый, а ведь я настолько щуплая, что повисала на нем, как на дыбе, и оттого очень уставала. Я в лицах пересказывала религиозные и прочие споры – иногда весьма жаркие – между мисс Огастой и ее управляющим, а также бесконечную похвальбу одного ковбоя своей несравненной родней и болтовню другого про шпоры, плетки, лошадей и охоту, а также обращенные ко мне рассуждения третьего, Джо Арчера, о высокой культуре и бульварной литературе.
– А чем же все это время занимался Гарри? – спросила как-то тетушка. – Что он рассказывал?
