Гарольд присутствовал при всех этих разговорах, но я не смогла повторить ни единой его фразы. Не припоминаю, чтобы он освещал или отстаивал какие-нибудь темы или убеждения, как время от времени делает каждый.
По понедельникам во исполнение своего служебного долга мимо Каддагата проезжал работник государственного почтового ведомства, на ходу сбрасывая почту для семьи Боссье. По четвергам мы тоже получали почту, но отчасти своими силами.
Мелкий фермер из Догтрэпа, что на пути в Вайамбит, ровно в десяти милях от Каддагата, держал у себя крытый фургон. Каждый четверг владелец ездил на нем в Гул-Гул и обратно – отвозил на рынок овощи и другую фермерскую продукцию. Помимо этого, в обоих направлениях он по предварительной договоренности принимал посылки и брал пассажиров. Заказы из Каддагата и Полтинных Дюн не переводились, и почтовые отправления туда и в пару других мест он доставлял исправно. Одной из моих обязанностей, а точнее, привилегий была поездка за почтой – верхом, с кожаной заплечной сумкой, приобретенной для этой цели. Мне всегда выделяли прекрасного жеребца, и в ясную жаркую погоду эта верховая прогулка неизменно приносила мне огромное удовольствие. Раз-другой меня сопровождал Фрэнк Хоуден, но не потому, что бабушка или я считали, будто мне требуется охрана. Так решил он сам, однако я была настолько строптива, что ему расхотелось выполнять эту неблагодарную работу.
Гарольд Бичем держал у себя сопливого чернокожего мальчугана из Квинсленда – не то чистильщика обуви, не то камердинера, не то помощника; он же ходил в Догтрэп за почтой; но когда это поручение доверили мне, Гарольд начал самолично ездить верхом за письмами вместе со мной. На обратном пути наши дороги расходились через две мили, но он всегда доезжал со мной до того места, откуда, считай, просматривался наш дом. Иногда мы мчались так, что лошади были в пене, а пару раз моего жеребца загнали до такого состояния, что мы вынуждены были спешиться: Гарольд его расседлал и вытер чепраком, чтобы уничтожить следы жесткого хода и не выдать меня дяде Джей-Джею. А бывали случаи, когда мы ехали шагом и расставались уже в последних лучах солнца, которые смеялись над нами из-за белых эвкалиптовых стволов, соперничая с эхом издевательски прощальных криков кукабары и частым хлопаньем множества утиных крыльев. Огибая мыс при впадении ручья в реку, что в полумиле от дома, я отметила для себя отблески десятков костров, мелодичное позвякиванье конской сбруи и звон бубенцов. Неподалеку, в Риверине, стрижка овец завершилась, и сейчас мужчины разъезжались по домам. День за днем они десятками тянулись по длинной белой дороге, которая вела в Монаро и дальше на юго-восток, в прохладную местность за голубыми вершинами, где стрижка овец еще не начиналась. Когда я переехала в Каддагат, сюда на тощих конягах стягивались последние стригали; теперь они направлялись «в глубинку», и лошадки у них (кое у кого – чистокровные) были с округлившимися боками, а в кармане у каждого лежал чек за несколько недель каторжного труда. Но в каком бы направлении ни лежал их путь, они всегда разбивали лагерь в Каддагате. Слава об этой стоянке шла от Монаро до Риверины. Этот многоводный, защищенный уголок отличался такой богатой почвой, что скотина всегда могла пощипать здесь травы. Редко бывало так, чтобы в пределах видимости не горел ни один костер; а пустыми банками, бутылками, обрывками мешковины и бумаги, колышками для палаток и жестянками от рыбных консервов можно было загрузить дюжину фургонов.
