Понимая, что мне не удалось его раздразнить, я сдалась; вскоре мы завершили поковку и направились к реке – мистер Бичем в костюме цвета хаки, а я – в элегантной белой пелерине и причудливой легкой шляпке. В одной руке хозяин имения держал большой белый зонт, заслонявший меня от горячих лучей октябрьского солнца, а в другой – небольшую корзину с нашим лакомством – пирогом и леденцами.
От дома до реки было ровно полмили; преодолев это расстояние, мы оттолкнули от берега утлую лодчонку, еле-еле вмещавшую двоих. Невзирая на протесты Гарольда, я свесила ноги в прозрачную, глубокую, быструю воду. Через пару минут случилось неизбежное. Не умея плавать, я бы утонула, кабы не мой спутник. Как только я вынырнула на поверхность, он тут же схватил меня за одежду и без особых усилий стал буксировать к берегу; когда мы ступили на сушу, вид у нас обоих был совсем жалкий. У Гарольда нос залепило грязью, да и вообще выглядел он смехотворно. Обретя почву под ногами, я захохотала.
– Ну и ну, каков портрет! – выдавила я сквозь смех.
– Еще чуть-чуть – и мы бы оба погибли, – сурово отрезал он.
– «Чуть-чуть» не считается, – фыркнула я. – Стоило окунуться хотя бы ради того, чтобы увидеть вас таким клоуном.
Мы оба лишились головных уборов.
Его лицо смягчилось.
– Ты, наверное, даже на своих похоронах будешь веселиться. Если я смешон, то ты – в сорок раз смешней. Беги домой что есть духу, залезай в горячую ванну и глотни спиртного, а иначе умрешь от переохлаждения. Тетя Огаста в обморок упадет, а потом свяжет тебя по рукам и ногам, чтобы с тобой не приключилось чего похуже.
– Вроде смерти от переохлаждения! – вырвалось у меня. – Только воспитанные, миленькие девочки, всеобщие любимицы, умирают от этаких пустяков, а такие, как я, доживают до девяноста, изводя себя и всех окружающих. Я проскользну в дом так, что ваша тетушка даже не заметит, а рассказывать мы никому ничего не обязаны.
– Тебя хватит солнечный удар! – в отчаянии выговорил он.
– Смотрите, как бы вас не хватил дочерний удар, – съязвила я и отвернулась, чтобы пуститься в бегство: до меня вдруг дошло, что тонкая, насквозь промокшая одежда неприлично облепила мою фигуру.
Обходным путем я сумела втайне от всех пробраться к себе в комнату. Быстро переодевшись, повесила на просушку мокрые вещи и вышла на главную веранду, где мисс Огаста привычно сидела за рукоделием. Я подняла оставленную на циновке книгу, примостилась в гамаке и углубилась в чтение.
– Недолго же вы задержались на речке, – заметила тетушка. – Ты никак голову помыла? Невиданное зрелище. Прямо копна волос. За весь день не высохнет.
Через полчаса появился и Гарольд в плотном твидовом костюме. Бледный и вялый, будто от простуды, он в ознобе бросился на диван. А для меня погружение прошло бесследно.
– С чего это ты переоделся, Гарольд? Неужели продрог в такую погоду? Сибилла, кстати сказать, тоже переоделась, я только сейчас заметила, и волосы у нее мокрые. Вы в какую-то переделку попали? – забеспокоилась мисс Огаста, вставая со стула.
– Что за вздор! – выпалил Гарольд таким тоном, который отсекал дальнейшие расспросы, и тема была закрыта.
Вскоре мисс Огаста покинула веранду, а я, воспользовавшись этим, сказала:
– Если кому и требуется горячая ванна и глоток спиртного, так это вам, мистер Бичем.
– И то верно; я, пожалуй, накачу стаканчик. Меня слегка мутит. Когда я вынырнул на поверхность и тебя не увидел, мне дурно стало. Подумал, что лодка перевернулась и ты ушла под воду, а я даже не знаю, где тебя искать.
– О да, случись мне утонуть, это была бы такая потеря для всего мира, – иронически сказала я.
Тем же вечером в Полтинные Дюны заглянули на огонек несколько джекеру, живший по соседству скваттер и пара велотуристов; мы прекрасно провели время. Просторная, богато обставленная гостиная была ярко освещена, великолепный рояль «Эрард» вновь пел и звенел – то победительно-громко, то мягко и тожественно, то искристо и весело. Я сделала приятнейшее открытие: Гарольд Бичем оказался превосходным пианистом и одаренным скрипачом, а вдобавок обладал сильным, чистым, хорошо поставленным тенором, который уплывал далеко в ночь. Как часто мне потом вспоминались те вечера! Необъятная комната с богатой отделкой, превосходный рояль, огни, веселье, напоенный густыми, пьянящими цветочными ароматами восточный ветерок, рослая, идеальная фигура со скрипкой, говорившей на том языке, который я читала в карих глазах музыканта, а над всем этим и вокруг – нежное тепло летней австралийской ночи.
Ах, здравие и достаток, счастье и юность, радость и свет, жизнь и любовь! Как мягкосердечен этот мир, как полнится он удовольствиями, добром и красотой от улыбки Фортуны!
