Итак, каждый четверг я вечером ездила в Догтрэп, да и все остальные дни были не лишены приятных дел и благотворных радостей. Голубоватые баптизии, растущие по речным берегам, сменялись белыми кисточками чайного дерева. Бабушка, дядя и тетя Элен приглашали в гости множество девушек, чтобы у меня была компания. В послеполуденную жару мы ездили верхом в купальню на речке, милях в двух от дома. Некоторые девушки из близлежащих мест приносили с собой седла, другим – горожанкам – приходилось давать наши, отчего в компании постоянно ощущалась нехватка дамских седел, и я сразу брала себе мужское. Все неудобства компенсировались для меня резвым галопом и предвкушением купания. Нас всегда сопровождала тетя Элен, которая следила, чтобы мы не распоясывались. Она единственная брала с собой купальный костюм. Что до остальных, мы просто срывали с себя одежду, да так, что только пуговицы летели во все стороны, и ныряли в ласковую воду. А потом брызгались, дурачились, хохотали, горланили и визжали от удовольствия, как и положено дюжине сильных здоровых девчонок на отдыхе. Когда тетя Элен давала нам сигнал вылезать из воды, уезжать никому не хотелось. Мы тянули время, а потом в жуткой суматохе разбирали одежду и лошадей и с мокрыми волосами под полотенцами мчались что было сил в сторону дома, а двенадцать комплектов подков грохотали по твердой, пыльной дороге. Если нам случалось припоздниться, бабушка требовала, чтобы мы расседлывали лошадей самостоятельно, не отрывая работников от ужина по своей прихоти. А поскольку запаздывали мы почти каждый раз, у нас тут же начиналась гонка за место. Дюжину взмыленных лошадей бесцеремонно отправляли на выпас, седла и уздечки разбрасывались где и как попало, а всадницы, растрепанные, в живописно развевающихся одеждах, бежали к столу, подгоняемые голодом.
Обитатели Каддагата были страстными рыболовами. Рыбалка относилась к излюбленным и постоянным видам досуга. С вечера копали червей у водостока – наполняли консервную банку, готовили снасти, а утром седлали лошадей, и вся компания – бабушка, дядя с тетей, Фрэнк Хоуден, я и все, кого заносило к нам в тот день, – отправлялась за три мили к прикормленному месту. Я-то сама рыбалку терпеть не могу. Фу! Какое отвратительное варварство – насаживать на крючок живого червя, какая жестокость – снимать с крючка рыбину! На реке дядя никому не давал бездельничать: каждый должен был забрасывать удочку. Я занимала себя приятными мыслями, строила воздушные замки и обычно забывала следить за поплавком, вспоминая о нем только тогда, когда у меня в руке начинало дергаться удилище; тогда я подсекала – слишком поздно! – и рыба срывалась. Дядя принимался меня отчитывать как последнюю разиню; в следующий раз я не сводила взгляда с поплавка, подсекала при первых признаках шевеления – слишком рано! – и рыба вновь уходила, а я опять впадала в немилость. С опытом я поняла, что перед рыбалкой имеет смысл проявить благосклонность к Фрэнку Хоудену, чтобы тот последил и за своей леской, и за моей, пока я буду читать книгу, тайком привезенную с собой. Прикормленное место было скрыто кустарником, и, хотя дорога проходила в каких-то двух сотнях ярдов, ни мы, ни наши лошади с нее не просматривались. Лежа на мягкой подстилке из листьев и мха, я упивалась красотами природы. Тихое журчание реки, аромат кустарника, золото заката, изредка – ритмичный перестук копыт на дороге, приглушенные шумы рыбалки,
