В такую погоду даже при легкой физической нагрузке все изнывали от жары. После третьего танца двое старых скваттеров, конноторговец, священник и мистер Бенсон куда-то исчезли. Примерно через час они вернулись и, судя по оживлению каждого и убийственному запаху изо рта, целенаправленно перепробовали за время своего отсутствия содержимое всех декантеров с виски, оставленных на серванте в столовой.
Я танцевать не умела, но от кавалеров отбоя не было, а поскольку дамы оказались в меньшинстве, кое-кому из джентльменов приходилось довольствоваться партнерами одного с ними пола.
– Пойдемте-ка на свежий воздух, споем – от танцев пора отдохнуть, – предложил кто-то из танцующих, однако Гарольд Бичем не согласился.
– Еще один тур, а уж потом переведем дух и сменим программу.
Он заказал Джо Арчеру вальс, и по залу закружилось несколько пар. Гарольд сказал, что «почтет за честь» пригласить меня на танец, – впервые за этот вечер. Я попыталась уклониться. Он ничего не хотел слышать.
– Я не обучена танцам, мистер Бичем, а иначе, поверьте, не стала бы отказываться. Ну не умею я танцевать.
– Позволь мне самому об этом судить, – спокойно отозвался он, подавая мне руку.
Мы сделали один тур вальса, а потом через застекленную дверь вышли в сад.
– Прости, что сегодня не сумел оказать тебе больше внимания. Пройдем ко мне. Хочу заключить с тобой некую сделку. – Так он выразился, слово в слово.
Я последовала за ним в сторону флигеля, стоящего в саду. Там находились единоличные владения Гарольда. Во флигеле было три комнаты: библиотека, она же кабинет, арсенал, он же канцелярия, и, наконец, некое подобие гостиной, где имелись пианино, раковина, стол, несколько мягких кресел и еще какие-то предметы обстановки. С порога мне бросилась в глаза ярко горящая настольная лампа, чей свет играл в стекле настенных часов, которые показывали половину одиннадцатого.
Мы остановились у стола в паре шагов друг от друга, и мистер Бичем, развернувшись ко мне лицом, сказал:
– Не буду ходить вокруг да около. Уверен, ты лучше меня знаешь, что я хочу сказать. Тебя отличает удивительная проницательность – ты видишь мужчин насквозь. Скажи мне только: да или нет?
Все это было про любовь. Гарольд не краснел и не бледнел, не желтел и не зеленел, не дрожал и не запинался, не кричал и не хохотал, не проявлял ни резкости, ни страсти, ни нежности: он проявлял только себя, причем таким, каким я всегда его знала. Он выказывал не больше эмоций, чем требуется для приглашения на пикник. Под воздействием книжек, разговоров и собственных желаний у меня сложились совершенно иные представления о мужских признаниях. Мною овладело необъяснимое чувство – сродни разочарованию. Эта обыденная холодность меня возмутила.
– Не слишком ли это внезапно? Вы ничем не выдавали своих намерений, – пробормотала я.
– Мне подумалось, что тянуть с этим не имеет смысла, – ответил он. – Естественно, ты с первого взгляда поняла, что у меня на уме. Срочности нет. Я тебя не тороплю, но хочу, чтобы мы обручились: так-то оно верней.
Его речь текла обыденно, неспешно, с характерным говором, который безошибочно выдавал уроженца заокеанских колоний. Он не произнес ни слова любви, да я и не напрашивалась.
Иначе как его самонадеянностью объяснить это я не могла. Мне думалось, он возомнил, что может покорить любую девушку, а уж такую, как я, – без усилий и хлопот. Меня это резануло. Вслух я сказала:
– Даю согласие на помолвку.
А про себя добавила: «На недолгую – чтобы только тебя огорошить и проучить».
Нынче, распознав его характер, я убеждаюсь: то была не самонадеянность, а просто свойственная ему ровная, безыскусная манера речи. Его поступки были красноречивее слов; того же он ждал от меня.
– Спасибо, Сибилла, мне этого достаточно. Когда представится возможность, обсудим подробнее. В ближайшее воскресенье я приеду в Каддагат. Ты меня сразила наповал. – Он рассмеялся. – Я и помыслить не мог, что ты так легко согласишься – совсем как любая другая девушка. Думал, с меня семь потов сойдет, пока тебя уговорю.
