– Отлично, так тому и быть, – засмеялся он. – Мне надо было предвидеть, что ты обставишь свою помолвку совсем не так, как другие девушки. Но кольцо ты примешь и будешь носить, правда? Позволь, я надену его тебе на палец.
– Нет, я попрошу ко мне не прикасаться до истечения этих трех месяцев. А уж потом, если наше решение окажется бесповоротным, разрешу надеть его мне на палец, но до той поры не будем ни словом, ни жестом выдавать, что между нами есть некая договоренность. Кольцо могу принять – буду изредка надевать его.
Он вновь протянул мне кольцо; я примерила. Оказалось чуть велико. Гарольд забрал его и попытался надеть хоть на какой-нибудь свой палец. Кольцо налезло только на верхнюю фалангу мизинца. Мы дружно посмеялись над разницей в размере наших рук.
– Я приму твои условия, – сказал он. – Но все равно ты будешь помолвлена со мной всерьез.
– Да – при соблюдении этого уговора. Тогда, если между нами случится размолвка, это не будет иметь никакого значения. Мы просто расстанемся, и окружающие ничего не заподозрят.
Когда я предложила двигаться к дому, он, повиснув на ветке, спрыгнул с дерева и обернулся, чтобы мне помочь. Когда рядом никого не было, я с легкостью спускалась с этой ивы сама, но сейчас стала думать, что у меня получится неуклюже.
– Не тревожься! Уорригаль не потерпел бы таких фокусов. А я, возможно, пригожусь. Не думаю, что ты раздавишь меня своим весом, – ответил он, принял позу лягушки, и я скользнула ему на спину, а оттуда с легкостью спрыгнула на землю.
Когда я только выходила из дому, за мной увязался пес, который, после того как мне приспичило залезть на иву, побежал к ручью и стал гоняться за саламандрами. Одну он загнал на дерево и неистово лаял под ее убежищем. Это тявканье встревожило бабушку, которая читала на веранде; вооружившись зонтиком, она заспешила по дороге – узнать, что там за шум, и надо же было ей подоспеть аккурат тогда, когда я стояла на спине у Гарольда Бичема.
Бабушка частенько выказывала открытое недовольство моими, как она выражалась, безобразиями, но ни разу не приходила в такую ярость. Сложив зонтик, она бросилась ко мне:
– Позор! Позор! Ты доиграешься, бесстыжая, дерзкая, гадкая девчонка! Я обо всем напишу твоей матери. Марш домой, мисс, будете до завтра сидеть у себя в комнате без еды. Устройте себе пост и молите Господа, чтобы он вас образумил. Понять не могу, откуда у вас такая бесцеремонность с мужчинами. Ваша мать и тетушка никогда не доставляли мне таких неприятностей.
Она в сердцах оттолкнула меня; не говоря ни слова и не оглядываясь, я зашагала к дому.
Со времен моего младенчества никакие кары не оказывали на меня благотворного воздействия. Но бабушка, милая старушка, по своему разумению и в соответствии со своими принципами назначила мне срок наказания, ожидая, что я и впрямь запрусь у себя в комнате и буду лелеять в сердце благодарность за науку. Я сгорала со стыда. Неужели я и впрямь так дерзко и бесстыдно веду себя с мужчинами? К такому я стремилась меньше всего. В общении с мужчинами я никогда не предполагала, что такая чепуха, как разница полов, способна воздвигнуть между нами стену. О половых различиях я вообще не задумываюсь и с легкостью нахожу общий язык как с девушками, так и с мужчинами. Мужчины, в свою очередь, воспринимают такую легкость благосклонно и сами относятся ко мне сходным образом.
Вернувшись с прогулки, бабушка облагодетельствовала меня стопкой душеспасительных книг и предоставила мне возможность повиниться, чтобы занять свое обычное место среди домочадцев.
– Бабушка, я не могу просить прощения, потому как совесть меня нисколечко не укоряет. У меня и в мыслях не было ничего порочного… даже пренебрежения хорошими манерами; но мне очень жаль, если я тебя огорчила, – сказала я.
– Огорчить меня – не самый большой грех в этой истории. Меня наполняет страхом за твое будущее нечто совсем другое – то, что твое сердце не готово к раскаянию. А сейчас я тебя оставлю, чтобы ты могла поразмыслить наедине с собой. Единственное, что искупает твою вину, – ты не изображаешь раскаяния, когда его не чувствуешь.
Скорбно покачав головой, милая старушка вышла.
Вечер пролетел незаметно, поскольку в моем распоряжении были книги и восхитительное кольцо.
Я слышала, как семейство собирается к чаю, и думала, что Гарольд уехал, но до моего слуха долетело обращение к нему дяди Джей-Джея.
– Джо Арчер сказывал, ты после ипподрома налетел на бельевую веревку, и с этого момента матушка терзает нас по поводу нашей бечевы. Но у нас-то стойки высотой в сотню ярдов: кто не знает, подумает, что это телеграфные столбы для связи со святым Петром.
Хотелось бы мне уточнить, как отнесся Гарольд к заточению своей будущей жены, которую объявили «скверной девчонкой». Такое положение вещей забавляло меня сверх всякой меры.
Около девяти вечера он постучался ко мне в окно и сказал:
– Ничего страшного, Сиб. Я пытался тебя отстоять, но увы. Стариков часто одолевают нелепые, косные мысли. К завтрашнему дню все забудется.
