Он приблизился ко мне и наклонился для поцелуя. Ни объяснить свои действия, ни по справедливости судить о них я не способна. У меня началась форменная истерика – следствие перенапряжения, повышенной возбудимости и нервического темперамента. Быть может, во мне вскипело уязвленное самолюбие или всколыхнулась привычка отвечать ударом на любое прикосновение. Мне претил собственнический настрой, с которым Гарольд подступил ко мне вплотную; как сказали бы учительницы воскресной школы, в меня вселился бес. Кто же еще мог подбросить на стол, прямо мне под руку, длинный, крепкий стек для выездки! Когда Гарольд наклонился, чтобы прижаться своими губами к моим, я схватила стек со стола и с размаху полоснула Гарольда по лицу. В следующий миг я уже была готова раздробить свою руку о дверной косяк, чтобы только забрать назад этот удар. Но так не бывает. На гладкой, загорелой коже вздулся здоровенный рубец. Скрытые под усами губы не пострадали, но были задеты нос и левая щека, заплыл левый глаз, а на виске зияла открытая рана, из которой по щеке стекали капли крови и падали на белоснежный пиджак. В мужском взгляде вспыхнул гнев. У Гарольда перехватило дыхание – не то от неожиданности, не то от боли, не то от злости, судить не берусь. Он замахнулся. Я ожидала, нет, страстно надеялась, что он даст мне сдачи. Меня парализовала чудовищность содеянного. Стек выпал у меня из пальцев, а я осела на низкий диван, уперлась локтями в колени, скорчилась и спрятала лицо в ладони; мои распущенные волосы струились по плечам и ложились на пол, будто сочувственно скрывая мой позор. Пусть бы Гарольд меня жестоко избил! Это принесло бы хоть какое-то облегчение. Я совершила противную женской природе подлость, ударив человека, который по причине своей неимоверной силы и принадлежности к мужскому полу не мог ответить мне тем же. Я нарушила законы самоуважения и простой порядочности; я вероломно хлестнула мужчину по лицу конным стеком. И какого мужчину – Гарольда Бичема, который, при всей своей силе и мощи, был чудо как мягок: он сносил все мои капризы и бредовые разглагольствования с недоуменной терпимостью великана-ньюфаундленда, наблюдающего за проказами котенка.
Часы пробили одиннадцать.
– Для твоих целей хватило бы удара вполсилы. Мог ли я подумать, что невинная ласка со стороны человека, чье предложение руки и сердца ты только что приняла, будет расценена как беспардонная фамильярность.
Голос его спокойно и четко вспарывал тишину. Он отошел в другой конец гостиной, и я услышала, как в раковину льется вода.
У меня вертелось на языке, что я отнюдь не заподозрила его в фамильярности, а просто взбесилась. Я хотела сказать, что не отдавала себе отчета в своих действиях, а сама тупо молчала. Язык не слушался, и я задыхалась. До слуха по-прежнему долетал плеск воды. Я знала, какая нещадная боль терзает его глазницу. Даже удар вполсилы отдавался бы во мне тяжкими муками до самого рассвета. Я обмирала от страха, что выбила ему глаз. Плеск воды прекратился. Мужские шаги остановились подле меня. Я чувствовала, что он стоит на расстоянии вытянутой руки, но не могла шевельнуться.
О, эта ужасающая тишина! Почему он молчал? Его ладонь осторожно легла мне на макушку.
– Ничего страшного, Сиб. Я знаю, ты не хотела причинить мне вред. Наверное, ты думала, что не дотянешься до моей темной, старой, как седло, физиономии. В этом заключается одно из неудобств моего роста. Ну, поднимайся же. Вот умница.
Я встала. У меня помутилось в голове; не удержи Гарольд меня за плечо, падения было бы не миновать. Подняв на него затравленный взгляд, я попыталась извиниться, но не смогла.
– Силы небесные, детка, ты бледная как полотно! Я – скотина, что наговорил тебе грубостей.
Он поднес мне к губам стакан воды, и я сделала несколько глотков.
– Господь всемогущий, это дело выеденного яйца не стоит! Я же знаю, ты не желала мне зла. Не переживай… Я сейчас оклемаюсь. Ты такая недотрога – меня это всегда и забавляет, и восхищает. Ты просто забыла, что держишь нечто в руке.
Он как ни в чем не бывало поднял с пола стек и с присущим ему великодушием дал понять, что я прощена.
– Боже правый, да не мучайся ты по пустякам! Это все чепуха. Вот тебе носовой платок – наложи-ка мне повязку, чтобы мы с тобой могли вернуться к гостям, не то они с собаками пойдут нас разыскивать.
Ему бы не составило труда самому наложить повязку: он попросил меня об этой услуге из соображений такта. Я с благодарностью приняла этот знак. Чтобы облегчить мне задачу, он опустился на одно колено, и я перетянула поврежденный участок большим белым платком. Глаз у него не открывался, из глазницы сочилась горячая жидкость, но Гарольд не признавался, что ему больно. Мне немного полегчало, и мы направились в бальный зал. Нам вслед часы пробили половину двенадцатого. Мы с Гарольдом вошли через разные двери; я тут же скользнула в какое-то кресло, будто никуда не уходила.
