В полдень – приятный, жаркий, пыльный полдень – мы остановились на обед в миле от Каддагата. Я запросто могла бы перекусить дома, но подумала, что гораздо веселее будет разделить трапезу с погонщиками. Заварили чай, вскипятив воду в жестяном котелке, и разлили по оловянным кружкам, в оловянных же мисках подавали и основное блюдо – рыбные консервы и пресные лепешки; мы с мистером Ледвудом расположились поодаль от обедающих гуртовщиков. Аромат заваренного на костре чая и вся праздничная трапеза произвели на меня неизгладимое впечатление. Кашевар начал собирать походный инвентарь и укладывать его в рессорную телегу, мы же со старшим погонщиком не стали дожидаться окончания сборов и продолжили путь, развалившись в седлах и пожевывая эвкалиптовые листья.
Около двух часов дня последние овцы покинули Каддагатский участок перегона.
На прощание мы с мистером Ледвудом пожали друг другу руки, чуть ли не в унисон выразив желание когда-нибудь встретиться снова.
Я развернулась и поскакала в сторону дома. А потом оглянулась: погонщик смотрел мне вслед. Я помахала ему рукой – он приподнял шляпу и улыбнулся, обнажив зубы, сверкнувшие белизной на его загорелом лице. Чмокнув свою ладонь, я взмахнула рукой еще раз; он низко поклонился; я свистнула свою собаку; он стал удаляться позади вяло плетущихся овец; я припустила к дому и уже в половине третьего спешилась у парадных ворот, серая от пыли, распаленная, усталая.
Бабушка вышла меня встречать и сразу начала расспрашивать, кого в отаре больше – баранов или овцематок, каковы их приметы, возраст и порода, куда их гонят – на откорм или на продажу, не разбредались ли они по пастбищу, не сжевали ли всю траву, обходительно ли держались со мною мужчины.
Когда я удовлетворила ее интерес, она велела мне перекусить, принять ванну и переодеться, а потом до конца дня освободила меня от всяких поручений.
Я долго вымывала из волос налипшую пыль, затем надела легкое белое платье и, устроившись на веранде в кресле, перекинула через спинку волосы, чтобы они поскорей высохли. У меня на коленях лежали томики стихов Гордона, Кендалла и Лоусона; возвращаться в общество моих заклятых друзей и вечных спутников совсем не хотелось – я была счастлива буквально до кончиков пальцев. Просто жить на свете – вот чему я радовалась. Как сверкал и плясал солнечный свет на дороге… Как эвкалиптовые кроны, пропуская лучи, переливались мириадами драгоценных камней! Вдалеке над холмом покачивалось белое облако – стая какаду. С ее приближением птичье многоголосье становилось все отчетливей. Термометр на стене показывал 104 градуса[43] – никакого проку от плотной тени, отбрасываемой на широкую старомодную веранду лианами, кустарниками и деревьями. Журчание ручья, аромат цветника и доносившиеся из сада шлепки лошадиного хвоста, отгонявшего назойливых мух, обострили мою восприимчивость. Я растворялась в тепле. Лето – это рай… – думала я. – А жизнь – настоящее счастье.
Искусные пальчики тети Элен легко скользили по новому рукоделию. В саду порхали яркие бабочки, а среди цветов лениво жужжали тысячи пчел. Я закрыла глаза – меня переполняла красота этого мира.
Я слышала, как бабушка, сидящая тут же за столом, водит пером по бумаге, составляя список рождественских закупок.
– Элен, сотни фунтов смородины, думаю, нам хватит?
– Да, скорее всего.
– Семидесяти ярдов неотбеленной бязи достаточно будет?
– Да, более чем.
– Какой чайный сервиз ты заказала?
– Номер два.
– Вам с Сибиллой что-нибудь еще потребуется?
– Да, зонтики, перчатки, книги.
– Книги, разумеется! Можно заказать у Хордерна?[44]
– Можно.
