Меня отправили за бокалами, и, когда все бутылки опустели, дядя предложил, пока светло, сыграть в теннис, а уж потом перейти к чаю. Предложение было встречено одобрительными возгласами, и мы отправились на корт. Пришел и Гарольд – он, по всей вероятности, пересмотрел свое намерение поскорей убраться восвояси.
Мне было велено набрать земляники и сколько найдется поздних вишен. Взяв корзинку, я послушно отправилась в сад. За мной увязался было мистер Гудчем, но Гарольд его проворно оттеснил, выразив желание меня сопровождать, причем в такой решительной и трагической манере, что Гудчем, дерзко подмигнув, не сдержался:
– Смотрите-ка, герой спускается в самое жерло!
Мы шли в гробовом молчании; Гарольд даже не предлагал понести мою корзинку. Мне было боязно поднять на него глаза: почему-то казалось, что именно теперь на лицо этого крупного мужчины будет не особенно приятно смотреть. Я без конца крутила на пальце подаренное им кольцо. Надевала его лишь изредка и непременно камешками вниз, чтобы окружающие считали, будто это одно из пары-тройки колец, которые одолжила мне тетя Элен, сказав, что я могу носить их сколько душе угодно, пока живу в Каддагате.
Плодовый сад Каддагата представлял собой узкий огороженный участок площадью в шесть акров; вишни росли в самом дальнем конце – не сразу дойдешь. Я шагала впереди, показывая дорогу к укромному уголку, где виноградные лозы карабкались вверх по фиговым деревьям, а кусты крыжовника верхушками соприкасались с нижними вишневыми ветками. Синие и желтые люпины вымахали по колено; среди них вольготно разрослась земляника. Мы хранили молчание, и я ни разу не посмотрела на своего спутника. Стоило мне остановиться, как он мгновенно оказался рядом и схватил меня за запястье, да так, что корзинка вылетела у меня из руки. Я подняла глаза и заглянула ему в лицо, которое пылало сильнее, чем распорядились Природа и солнце – от красиво очерченной крупной шеи, окруженной мягким отложным воротом, до широкого лба, полузакрытого жесткими, мокрыми от пота волосами.
– Руки, сэр! – коротко бросила я, пытаясь высвободиться, но могла бы с таким же успехом вырываться из львиных лап. – Руки! – повторила я.
В ответ он лишь усилил хватку, одной рукой удерживая мой локоть, а другой сжимая плечо с такой мощью, что через легкую ткань платья его железные пальцы оставляли на моей коже чудовищные синяки: если бы не мое бедственное положение, я бы корчилась и кричала от боли.
– Как вы смеете ко мне прикасаться!
Он прижал меня к себе до того крепко, что сквозь тонкую сорочку – единственный предмет его одежды выше пояса – я ощущала жар мужского тела и бешеный стук большого сердца.
Наконец-то! Наконец-то! Я пробудила к жизни этого невозмутимого, молчаливого великана. После множества безуспешных попыток я хотя бы чуть-чуть приблизилась к настоящей любви, а может, страсти – хоть страстью назови ее, хоть нет[46], – к чему-то первозданному и теплому, восхитительно живому, к самому пленительному, будоражащему и утонченному из всех известных чувств.
Этот миг доставлял мне неописуемое удовольствие, но я не подавала виду. Прошла минута, другая, а он так и не заговорил.
– Мистер Бичем, извольте объясниться. Как вы смеете распускать руки?
– «Объясниться»! – скорее выдохнул, нежели проговорил он с переполнявшей его яростью. – Объясняться придется
– Что, собственно, я могу объяснить?
– Объясни свое поведение с другими мужчинами. Как ты смеешь принимать от них знаки внимания и сходиться с ними накоротке!
– А как вы смеете так со мной разговаривать! Я оставляю за собой право вести себя, как мне заблагорассудится, не спрашивая вашего позволения.
– Я не потерплю, чтобы девушка с моим обручальным кольцом на пальце вела себя так, как ты. Думается, у меня есть на то причины, поскольку его могли бы носить многие великолепные во всех отношениях женщины, но при этом вести себя достойно, – вскипел он.
Я с вызовом тряхнула головой и сказала:
– Ослабьте свою хватку, и я тут же дам разъяснения по всем вопросам к своему собственному и вашему удовлетворению, Гарольд Бичем.
От отпустил меня, и я, сделав пару шагов назад, стянула с пальца дорогое кольцо и с презрительным безразличием швырнула ему под ноги, где землю окрашивал сок раздавленной земляники, а затем, подняв к нему лицо, с издевкой произнесла:
