У нас с матерью никогда не было общих переживаний. Мы слишком разные. Она очень практична, лишена тех желаний и устремлений, которые не измеряются деньгами. С виду – истинная леди: хотя в ней нет тяги ни к поэзии, ни к музыке, она всегда может поддержать беседу на такие темы и бойко играет на фортепиано, благо приучена к этому с юности; родись она крестьянкой, так бы крестьянкой и осталась, ограничиваясь тем, что доступно. Меня она понимала примерно так же, как я понимаю устройство часового механизма. Смотрела на меня, как на вечно недовольную, непослушную пигалицу, одержимую злыми духами, которых необходимо изгнать; сделай она хоть шаг мне навстречу, ей бы стало ясно, что такое отношение – грех. Поостыв, я больше не винила ее за присланные мне письма. Она выполняла свой долг в соответствии с собственным разумением. Это проявилось и сейчас, а бабушка не пришла мне на помощь из-за своего отношения к моему отцу. Члены семейства Боссье с ним не враждовали, но питали такое отвращение к его невоздержанным повадкам, что объезжали стороной Поссумов Лог и не предлагали нам той помощи, какая была бы оказана по иным причинам, более заслуживающим сочувствия.
После прочтения этих писем я рыдала так, что каждая частица моего тела содрогалась в агонии. Меня привела в чувство миссис Максуот, которая постучалась в дверь и спросила:
– Что за горе у тебя, деточка? Из дому дурные вести?
Чудом взяв себя в руки, я ответила, что нет – просто соскучилась по родным и затосковала, но скоро выйду.
В очередной раз я написала матери, но не смогла с чистой совестью утверждать, что здесь меня держат впроголодь или истязают (ведь хозяева по-своему были ко мне очень добры), а потому она закрыла глаза на мои сетования и указала: чем жаловаться на однообразие, взяла бы да навела в доме чистоту.
Последовав этому совету, я попросила мистера Максуота обнести дом забором из штакетника, так как о чистоте нечего было и думать, если в открытую дверь постоянно забегали то поросята, то куры.
Он благосклонно встретил мое предложение, но его супруга ответила решительным отказом, сказав, что птицы тут склевывают объедки. «А нельзя ли бросать объедки птицам через забор?» – спросила я, но это, по ее мнению, привело бы к слишком большим потерям.
Затем я сказала, что пианино совсем расстроено и, чтобы привести его в порядок, хорошо бы вызвать настройщика, однако хозяева узрели в этом страшную расточительность.
– На пианине и так играть можно. Чем это оно расстроено?
В другой раз я высказалась о том, что у детей не вполне опрятный вид, и получила выволочку от их отца. Ему, дескать, не нужно, чтоб дети были расфуфырены, словно богачи, а коли он меня послушает, так скоро по миру пойдет, как мой папаша. Я обнаружила, что так же были настроены по отношению ко мне все домочадцы. Дети ни в грош не ставили дочку нищего старика Мелвина, отчего выполнять учительские обязанности мне становилось все труднее.
Однажды за обедом я спросила хозяйку, не хочет ли она, чтобы я обучила детей застольным манерам. «Давай-давай», – ответил за нее муж, и я приступила.
– Джимми, никогда не ешь с ножа.
– Папе можно, а мне нельзя? – огрызнулся Джимми.
– Да, мне можно, – подтвердил папа, – потому как я побогаче некоторых буду, которые с ножа не едят.
– Лайза, не надо откусывать от целого ломтя. Нарежь хлеб на небольшие кусочки.
– Мама не нарезает, – огрызнулась Лайза.
– Им палец в рот не клади! – хохотнула миссис Максуот: она сама ничему не могла научить своих отпрысков и по невежеству отказывалась поддерживать мой авторитет.
На этом мои уроки застольных манер окончились. В таких условиях эта задача была обречена на провал: ножей и вилок все равно на всех не хватало – как тут было привить детям навык обращения со столовыми приборами.
У миссис Максуот был только один котелок для приготовления пищи и одно мелкое корытце для стирки, а к столу подавались только хлеб и мясо, причем не от бедности – просто хозяева не знали и знать не хотели ничего другого.
Их представления о религии, досуге, хороших манерах, воспитании, респектабельности, любви и обо всем остальном измерялись только деньгами, а единственный доступный им способ накопления богатства сводился к тяжкому и унылому ручному труду на износ.
Чтобы подняться из нищеты к богатству благодаря деловой сметке, человеку требуется недюжинный ум, но тому, кто сколотил состояние, как сколотил его Максуот из Ущелья Барни, достаточно быть мелочным, хватким, узколобым и бездушным, то есть принадлежать к числу самых неприятных для меня собратьев.
Я еще раз написала матери, но получила все тот же ответ. Оставалась одна надежда – на тетю Элен. Она хоть немного меня понимала и могла проникнуться моими чувствами.
