С утра все шло своим чередом. Я приступила к своим обязанностям и в урочный час повела своих подопечных в комнату для занятий. Открытого неповиновения не было, но я чувствовала: Джимми только и ждет удобного случая, чтобы бросить мне вызов. Погода стояла жуткая, из Риверины налетал ураганный ветер с красной пылью, которая повисала в воздухе, как туман. Глиняная посуда на кухне раскалилась, и мы прихватывали ее ветошью, чтобы донести до столовой. В обеденный час я незаметно прокралась туда, где росли айвовые деревья, и отломила острый прут, который спрятала среди мешков с мукой в классной комнате. В половине первого я привела туда своих учеников и уверенно дала им задание. Все шло заведенным порядком до трех часов, когда начинался урок письма. Джимми, макая перо в чернильницу, всякий раз стучал по дну.
– Джимми, – мягко сказал я, – не надо так – перо испортишь. Совсем не обязательно опускать его до самого дна.
Тук-тук – ударилось о дно чернильницы перо Джимми.
– Джимми, я к тебе обращаюсь: ты меня слышишь?
Ручка скреблась о дно.
– Джеймс, я с тобой разговариваю!
Тот же скрежет.
– Джеймс, – строго сказала я, – больше предупреждать не буду.
Он намеренно бросил мне вызов, с новой силой ударив пером по дну. Лайза торжествующе захихикала, а следом за ней и младшие. Я спокойно достала прут и прицельно хлестнула своего несговорчивого ученика по плечам, да так, что от грязной куртки поднялась туча пыли, а перо выпало из пальцев и опрокинуло чернильницу.
Он повел себя в точности как прежде: от его крика лопались барабанные перепонки, а из разинутого рта слюна брызгала прямо на тетрадь. Его братья и сестры тоже заревели, но я, хлестнув прутом по столу, пригрозила выпороть каждого, кто посмеет вякнуть; от обалдения все умолкли. Джимми продолжал хныкать. Я хлестнула его повторно.
– Немедленно прекратите, сэр.
Сквозь щели было видно, как приближается миссис Максуот. Увидев ее, Джимми снова заорал. Я ожидала, что она на меня набросится. Ее рост составлял пять футов девять дюймов, а вес – около шестнадцати стоунов; мой рост – пять футов один дюйм, а весу во мне всего ничего – восемь стоунов[58]. Но я воспряла духом и, вместо того чтобы запаниковать, обрадовалась предстоящей встрече, едва сдерживаясь, чтобы не закричать: «А ну! Я готова, физически и морально, встретить лицом к лицу тебя и таких, как ты!»
В меня вселяли уверенность мои особые взгляды на людское равенство. Моя теория гласит: калека – ровня силачу, а идиот – гению. Если калека по причине своей немощи уступает силачу, то силач по причине своей мощи должен уступать калеке. То же с человеком недалеким и его башковитым собратом; то же со мною и миссис Максуот.
То обстоятельство, что в зависимость от Максуотов попала не только я сама, но и моя родня, уже не играло роли. Я просто признала, что миссис Максуот – одна личность, а я – другая. Если я уважительно отношусь к ней в силу ее возраста и материнства, то она, исходя из своего положения, должна быть снисходительна ко мне в силу моей молодости и неопытности. Таким образом, мы были равны.
Джимми заверещал с новой силой, чтобы привлечь внимание матери, а я продолжала осыпать его ударами по плечам. Миссис Максуот помедлила на расстоянии полушага от двери, а потом, словно передумав, отступила на шаг назад и скрылась в жаркой кухне с низкой крышей. Я знала, что победила, и даже огорчалась, что победа далась мне так легко. Джимми, видя, что его постигла неудача, прекратил бушевать, вытер тетрадь рукавом куртейки и стыдливо продолжил писать.
Не знаю, поняла ли миссис Максуот, что накануне она оплошала, но могу утверждать, что с той поры дети всегда меня слушались и этот «инцидент», насколько я могу судить, не достиг слуха мистера Максуота.
«Почему так долго, почему так долго!» – молча кричала я в тот февральский вечер, шагая по щиколотку в пыли, чтобы увидеть, как солнце кровавым шаром опускается за холмы.
Оставаясь в одиночестве, я так часто предавалась унынию, что это наложило на меня свой отпечаток, не укрывшийся даже от скудоумной миссис Максуот.
– Я не одобряю излишних удовольствий и всяких грешков, но за тобой в последнее время такое не водится. Все больше дома сидишь, так что вы с Лайзи можете малость поразмяться. Вам на пользу пойдет, – сказала она.
Греховодье, удовольствия и разминка, дозволенные нам с Лайзи, ограничивались заходом к кому-нибудь из соседей. Подобно Максуотам, эти мелкие фермеры занимались овцеводством. Со мной все они были приветливы и добры; я ставила их выше своих нанимателей хотя бы потому, что их дома сверкали чистотой, но жили они той же тягомотной жизнью, а души их подпитывались теми же куцыми идеями. Меня, правда, горько разочаровало, что ни в одном доме не было фортепиано: мою тоску по музыке мог разделить лишь страстный поклонник этого вида искусства.
Я брала у них что-нибудь почитать, но в основном сумела поживиться только «Дневниками юных леди»[60], которые, так сказать, проглатывала запоем.
