Вдохновляясь этой надеждой, я попросила тетю за меня вступиться. Ее ответ стал для меня пощечиной, ведь я всегда ставила ее выше всяких заурядных кликуш. Она заявила, что жизнь полна испытаний. Я должна терпеливо нести свой крест, даже не крест, а легкий крестик, и через год, возможно, мне будет дозволено вернуться в Каддагат. Через год! Целый год в Ущелье Барни! Такая перспектива привела меня в бешенство. Тут же взявшись за перо, я горько упрекнула тетю в очередном письме, которое осталось без ответа; с той поры и по сей день меня для нее нет: она не присылает мне ни строчки и даже имени моего не упоминает в переписке с моей матерью.
Тетя Элен, существует ли в этом мире такое понятие, как прочная дружба, если даже ты – лучшая из женщин – перестала мне отвечать и опустила руки от истерического вопля юного сердца, которое рвется из груди?
Моя предшественница до своего приезда в Ущелье Барни некоторое время содержалась в лечебнице для умалишенных и, будучи женщиной своеобразной, позволяла детям абсолютно все; в силу этого они так и остались неуправляемыми и чрезвычайно дерзкими. В присутствии отца все становились шелковыми, но в другое время доводили меня до крайности, причем мать порой улыбалась их проказам или же лениво самоустранялась, но ни разу не применила хоть каких-нибудь мер воздействия.
Если я уходила из дома, чтобы от них отделаться, они увязывались за мной и улюлюкали; а в ответ на мои упреки заявляли, что не собираются «пресмыкаться перед дочкой старикашки Мелвина, последнего дурня, который разбазарил свое добро и теперь побирается у папы».
Стоило мне запереться у себя в комнате, как они принимались тыкать палками в щели и корчить мне рожи. Взывать к их отцу, понятное дело, не стоило: детишки с матерью начнут друг друга покрывать, а чужому слову будет грош цена. В этом я убедилась на опыте: когда почтмейстерша пожаловалась на Джимми, его отец осыпал ее оскорблениями, поскольку недостатков в своих детях не видел.
В ту пору Максуот часто находился вдали от дома. Из-за засухи пришлось перегнать часть овец, для чего он арендовал выпас в восьмидесяти милях к побережью. Там он оставил их под присмотром наемного работника, а сам часто наезжал с проверками. Отсутствовал иногда по две недели. Питер целыми днями трудился, и дети пользовались моей беззащитностью. Заводилой у них выступал Джимми. Не будь его, я бы легко совладала с остальными. Отлупила бы его для начала, если бы не письма из дома, в которых меня постоянно увещевали не портить отношения с их родителями; я и сама понимала, что распущенность этих деток можно победить лишь такими средствами, которые сразу же вызовут вспышку материнской злобы. Но когда Максуот уехал на три недели, Джим распоясался вконец, и я решилась на радикальные меры. Я раздобыла гибкий прут – совсем короткий, так как мать семейства не допускала телесных наказаний, и когда мальчишка, по своему обыкновению, стал грубить мне время урока, я хлестнула его по рукаву куртейки. Удар не стоил даже слезинки младенца, но этот здоровый телок с диким воплем разинул рот и пустил слюну на свою грифельную доску. Остальные подняли такой душераздирающий крик, что я немного растерялась, но решила не сдаваться. Хлестнула еще раз – он заверещал и заревел так, что в классную комнату примчалась его мать, этакая тонна кирпичей на ходулях, с выпученными глазами, в которых обычно стояло коровье спокойствие.
Перехватив мою руку, она затрясла меня, как крысу, сломала мой безобидный прутик и швырнула мне в лицо, а затем, потрепав Джимми по плечу, выпалила:
– Бедненький мой! Пусть она только попробует еще раз пальцем тронуть моего Джимми – не знаю, что я с ней сделаю. Ума-то нет. Ты б его прикончила, кабы я не подоспела!
Я сразу же ушла к себе в комнату, заперлась и на урок больше не вернулась. Дети чуть не выломали мою дверную ручку, глумясь:
– Она и меня хотела избить, да мама ее осадила. Отродье нищего старикашки Мелвина больше не посмеет нам указывать.
Я изображала глухоту. Что мне оставалось? Искать помощи было не у кого. Максуот принял бы за чистую монету домыслы своей родни, а моя мать во всем обвинила бы меня. Решила бы, что я сорвалась оттого, что ненавижу это место.
Миссис Максуот звала меня к чаю, но я отказалась. После бессонной ночи меня охватило отчаяние. Решение пришло под утро: либо настоять на своем, либо уйти. Терпеть было немыслимо. Если в целом свете и в целой жизни другого выхода нет, то лучше умереть – наложить на себя руки.
