14 февраля Альфа-банк объявил, что поможет всем влюбленным обрести свой дом. Больше неважно, заключен ли брак — пары могут взять совместную ипотеку под хороший процент. Я узнала об этом на работе, от всплывающей рекламы. Тут же набрала банк и спросила — правда? Правда. Меня спросили — сколько у вас отношения, я сказала — полтора года. Ого — удивилась девушка — и вы уже готовы покупать недвижимость? Да, — сказала я, — мы очень любим друг друга. Давайте я вас запишу к менеджеру, сделаем предварительный расчет, — сказала девушка. — Нужны ваши имена. И я сказала наши имена. И девушка сказала — нет, ничего не получится. Пара — это мужчина и женщина, а не как у вас. Такая политика банка. Пока я думала, что говорить, она повесила трубку.
Я не поверила. Я позвонила в другие банки. Мне было так странно, что я даже не подумала выйти в коридор. Я звонила из общего кабинета. Я чувствовала, что я падаю. Я говорила — мы обе работаем, у нас высшее образование, мы живем вместе, и мне отвечали — это неважно, неважно, до свидания. Один банк сказал — 18,9 %. Я спросила — сколько? И мужчина сказал — а вас больше никто не будет рассматривать, сами же понимаете.
Дальше я читала про брак и про права, которые дает брак. Дальше я читала про браки в других странах и как эти страны решили, что браки можно всем. Я читала про ЛГБТ-активизм и гуглила про ЛГБТ-активистов в России, и они казались мне некрасивыми, невежливыми, сумасшедшими. Дальше я еще год ныла своей лучшей подруге, что в России плохие ЛГБТ-активисты и они плохо защищают мои права. Подруга молчала. Мне становилось стыдно, все стыднее и стыднее, но я не могла объяснить, откуда берется стыд.
Через год, на 14 февраля, я и Аня сидели в кафе. Я хотела сказать, что люблю ее. Вместо этого я сказала — Аня, знаешь, мы должны идти на гей-парад. Аня сказала — я тоже про это думала, да, мы должны.
Гей-парады тогда проходили так. Активисты — их было не больше десяти — выходили в центр Москвы и поднимали радужные флаги. Их били националисты, казаки и православные, которые приходили в заранее объявленное ЛГБТ-активистами место. Менты ждали, когда активистов изобьют, и задерживали их — избитых, не избивавших. Журналисты снимали и смеялись. Я уже была на гей-параде как журналистка. Сходить на гей-парад для журналиста значило хорошо повеселиться.
Я и Аня пошли на гей-парад. На радужном флаге мы написали — ненавидеть скучно. Мы развернули флаг и простояли десять секунд. Меня ударили в висок. Аню задержали. Я оказалась в больнице и начала терять слух. Журналисты звонили за комментариями. Им было смешно, когда бьют геев, но оказалось не смешно, когда бьют коллегу — такую же, как они.
Мы выходили на гей-парады каждый год. Нас били, затем задерживали. Однажды на мне разорвали платье — и я стояла голая посреди Москвы. Я подружилась с ЛГБТ-активистами — они оказались совсем не сумасшедшие, просто очень уставшие.
Потом Госдума решила принять закон о пропаганде гомосексуализма. В нем было написано, что мы — социально неравноценные. Что я — социально неравноценная. Я решила, что больше не хочу стоять с плакатом и флагом. Я сказала, что пойду к Госдуме целоваться с Аней. И позвала туда всех, кто тоже хочет целоваться.
Дней поцелуев было четыре. Нас били и задерживали, били и задерживали. Православные активисты приносили мочу и тухлые яйца, забрасывали нас говном. Приводили своих детей, чтоб они били нас. От детей нельзя отбиваться, они маленькие, им можно навредить. Госдума приняла этот закон[20].
Когда Россия принимала Олимпиаду[21], я решила выйти на Красную площадь и спеть гимн России с радужным флагом. Меня и всех, кто пришел со мной, задержали и избили в отделе полиции. Мент плюнул мне в лицо. Я вытерлась ладонью, вытерла ладонь о штаны. Слюни мента на моих штанах, ничего себе, — и я рассмеялась.
Много чего еще было.
Все это время Аня была рядом со мной. А я была рядом с ней. У нас заканчивались силы, но мы не понимали этого. И однажды силы закончились совсем. И мы перестали друг друга любить.
Я почувствовала это, потому что в животе — там, где раньше была любовь, — стало пусто. Мы прожили вместе еще немного. Потом Аня ушла. Так моей любви не стало, и наших будущих детей не стало, а бороться за общее счастье я не хотела. Я перестала быть активисткой. Теперь били и задерживали не меня. Убивали не меня.
Я думала — на что я потратила свою любовь?
А на что тратится любовь? Она горит и горит, пока не погаснет. Иногда ей удается осветить кусочек жизни — например, ветку сирени, и жизнь выходит из темноты, оказывается цветной. Но потом темнота возвращается.
2 февраля 2019 года
В Ильском выпал пушистый снег. Белым обведена каждая линия — и каждая ветка, и остов автобуса без колес, и зеленый забор, и вишневые деревца в кругляшах шин, и киоск «Живые цветы».
