Темнотища. Атаман выстраивает перед администрацией трех казаков. Среда, четверг, пятница, суббота — казачий патруль объезжает станицу. Вылавливают малолеток — по кубанскому закону все несовершеннолетние должны уйти с улицы до 22. Зачитывает приказ: патрулирование улиц, проверка объектов. Грузимся в две машины, атаман велит не пристегиваться — «со мной не нужно». Но едем мы совсем не по маршруту.
По дороге атаман бесконечно говорит, как повезло с главой — «в ногу идем», обращает внимание, что хоть по ильским улицам и течет вода, но абсолютно чистая.
Заезжают в «неблагополучную семью», долго стоят у ворот, орут: «Хозяин!» Маленькая женщина с голыми ногами выходит в снег. Возмущается, что ее семья приписана к неблагополучным. Ее избил муж, она «по глупости» позвонила в полицию. Когда было?
— Летом еще.
— А что в милицию звонила? Звонила бы напрямую мне, — говорит атаман.
За ней выходит пацан лет одиннадцати. Мама и атаман хором кричат:
— Иди в дом!
Зачем-то заезжаем в бывшее заводское общежитие. Атаман стучит в комнату, заглядывает в дверь, захлопывает. Кричит: «Оденьтесь, у нас гости».
Выходит парень в черном свитере, очень перепуганный.
— Почему курят на этаже? — выговаривает ему атаман. — А на втором этаже — дебоши?
Парень провожает казаков до выхода.
— Тоже говорили про него, — объясняет атаман. — Но сейчас — своими глазами. Парень голый на его кровати лежал. Я дверь открыл — он метнулся за шкаф.
— И что?
— А ничего. Руки ему больше не подам. А так его дело! Демократия эта.
Показав живых геев и свое «разумное» к ним отношение, казаки везут нас посмотреть армейский бой: дети выворачивают друг другу руки, бросают на маты, работают ногами. Дальше едем в лес: купальня, квадрат холодной бирюзовой воды.
— А там дальше на горе — кришнаиты сидят. А еще дальше — эти, ведруссы, анастасиевцы, сектанты. В лес людей не пускали. Я им сказал: я ваше поселение окружу, и вы в нашу станицу не зайдете.
На следующее утро двор убитых завален вещами: узлы с одеждой, книжки, чемоданы, изношенные ботинки, банки, жалкие остатки жизни. Щенок, что-то поняв, начинает выть.
Из соседней калитки осторожно выглядывает женщина — и тоже воет. Накануне полицейские забрали ее сына Александра, 53 лет. Самой Валентине Васильевне Пантелеенко 82 года, ей очень страшно.
— Мы уже всех боимся! Я расстроенная, всю ночь не сплю сегодня. Мы туда и не ходим. Не общаемся никогда! Что мы там знаем? А теперь его с одиннадцатого числа таскают и с работы снимают! У него и гепатит С, и артроз. Он в Афипской на плитке грузчиком работает. Вечером приехали гурьбой оттуда. Потом оружие искали, с понятыми! А вчера приехал с работы, голодный, ничего не ел. И приехали, опять забрали. В Северскую звоню — «Он у нас. За хулиганство мы его посадили». Наверное, возмущался. Сегодня суд. Какой ему суд! Он работает! Он мухи не обидел. «Ты скрываешь», и угрожают! Мы, говорят, тебя самого посадим в камеру к петухам, там тебе будет! Как быть, как быть, чего они трогают его!
На Пролетарской улице живут двое отсидевших, среди них пока и ищут убийцу. Александра Пантелеенко сажали еще в 2000-м по наркостатье — и выпустили через два года. Незадолго до этого он потерял глаз, второй почти не видит.
Их дом — совсем бедный, Валентина Васильевна режет хлеб к чаю, плачет. Выдыхает и заводит заново:
— На таблетках на одних держится, ревматоидный артрит, а теперь не дают и пенсию. Идите оформляйте группу. А тут не дают группу! Пока пьет таблетки, вроде работает. Дома ночует всегда. Ни с кем не общается, у него даже бабы нету — живет со мной. Он боится сам темноты этой! Как пришел милиционер, рассказал. Так Саша включил свет во дворе, и всю ночь свет горел. Мне кричит: «Ты замыкайся!»
Звонит в полицию: «Вы хоть не бейте там его! Он мне стирает, горшок мне выносит! Я старая!»
Александра Пантелеенко отпускают через три дня. Говорит, что не били, но «почти до этого дошло».
«Говорят — признавайся! А в чем я признаюсь?» Боится, что уволят, боится, что «слухи пойдут», просит четко отделить себя от убитых.
— Я живу один, нет жены и детей, но я к этому стремлюсь. Я не такой!
В последние годы старики выходили «в люди» только на похороны. «Ну то есть Вова ходил, Коля нет. Кто умер — Вова идет всегда. А во сколько времени, а когда, а какого числа — уточняет, чтоб не пропустить. Сядет — хоть поест нормально, полноценно поест. И домой еще пакет набирал. Того-сего, пирожков. Покормить же друга надо! Мужики… что они там друг другу готовят».
— А тринадцатого шла на базар и смотрю, калитка их перевязана полотенцем — значит, уже похоронили. У нас так — выносят покойника, последний человек вышел со двора и перевязывает. И потом любой человек может развязать полотенце и забрать. Богатые перевязывают богатым полотенцем, махровым, а бедные — подешевле. Кто чем располагает. У этих было в полосочку махровое какое-то. Белая чи зеленая полоска.
