А я правда не знала. Я не знала, почему Мария Марковна, отучившись в Москве, вернулась преподавать в Ярославль. Евреев старались не держать в столичных вузах. Это называлось — борьба с космополитизмом. До Советского Союза была Российская империя. Там была черта оседлости — территория, на которой имели право жить евреи. Это кусочки Украины, Беларуси, Польши, Литвы, Латвии. Но если еврей был очень богат, отслужил в армии или имел полезную профессию, ему разрешали жить в любом месте, как русскому.
Хорошо быть русским. Живи где хочешь.
Мама поет колыбельную. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Придет серенький волчок и укусит за бочок. Он укусит за бочок, унесет тебя в лесок, унесет тебя в лесок, под ракитовый кусток.
Я лежу, рука под щекой, и думаю, как волк несет меня в дремучий влажный лес.
Мама родом из деревни Ларино.
Оттуда родом ее родители, и их родители. Они все крестьяне.
Это маленькая деревня в Ярославской области. Мама рассказывает: двадцать дворов, одна улица вдоль реки.
Наш дом был в три окна. Из бревен. Комната с печью — на печи спали, в углу — темная икона Богоматери, лампадка перед иконой. Белые занавески, белая скатерть на столе, сундук с белой мукой. Сзади к дому пристроили скотный двор. Малышевы держали кур, гусей, уток, овец, козу. Коровы не было. Мама до сих пор говорит — вот бы мне корову. Я спрашиваю — ты ее что, в городе будешь держать? Мама вздыхает.
Говорит — корова пахнет и у нее глаза.
У деда были ульи, он добывал мед. Когда дед умер, невредимым вернувшись с Великой Отечественной (остановилось сердце), ульями занялась бабка. Уже городская, она приезжала в деревню по последнему льду (когда река разливалась, дорог не было) и оставалась там до мая. Мед, продаваемый на рынке, кормил семью.
Мама рассказывает — в доме жила ручная ласточка. И ручной еж. Ласточка улетела, а ежа заколол вилами сосед — за то, что он ел корм для куриц. «Ну сколько он этого корма съест, — говорила мама. — Уж не объел бы он его курей». Мама жалеет ежа.
Рядом с деревней течет река Пахма. Она делает сладкий изгиб. Река полноводная, с плотиной, с мельницей, люди ходили на лодках в соседнее село Богослов, где была церковь. В реке водились раки. На них охотились ночью. Мама боялась раков, которые скребли и ползали по дну лодки, — вдруг ухватят за ногу? В песчаном дне водилась рыбка вьюрок. Она смешно выворачивалась под босой пяткой, было щекотно.
Косили сено, ворошили сено, собирали в валки, потом в стожочки, потом в стога. Скотина была в каждом дворе, сена надо было много. «Ни одного неокошенного кусочка земли». Косили даже в лесу — и лес был светлый, с мягкой низкой травой. В лес бегали дети, собирали жимолость — ее в деревне называли вороняшки. Из нее делали кисель, с ней пекли пресные пироги. Был и малинник. Росли грибы маслята — их здорово собирать, но муторно чистить, потому что шляпка слизкая, скользит из рук, противно.
В лесу мама видела лося. «Посмотрели друг на друга и разошлись».
До Ларино добирались из Ярославля так — сначала автобус, потом два часа пешком через поля. Поля полные, разноцветные — растет овес, горох, пшеница, ячмень, капуста, лен. Ты никогда не один. Чибисы скачут по пыльной дороге, в небе поют жаворонки. У чибисов хохолок на голове и радужные крылья.
Мама возила меня, маленькую.
Я помню поля, заросшие сорной рыжеватой травой. Птиц не было.
Деревня уже умирала. Редко попадался кто-то на улице.
Бурьян заплетался выше моей невысокой головы. Сразу и не пройдешь.
Наш дом стоял без пола. Мамин первый муж решил спасти дом от гнили, поднять на фундамент — а потом они разошлись с мамой.
Дом гнил.
Вместо пола росла высокая трава. Было странно ходить по комнатам. Крыша была не везде, и стены обрывались в небо. Шел дождь, мы прятались там, где были развалины печи. Я пела: «Дождик лей, лей, лей, на меня и на людей, а на Бабу-ягу аж по целому ведру». Заклинала дождь, чтоб он быстрее перестал.
Мы ездили не просто так — шли девяностые, еды не хватало, и мама возделывала кусочек земли, пыталась растить овощи. Трава забивала нежные ростки, урожая было немного.
Дергали траву вокруг ростков, резали травой пальцы. Посыпали капусту пеплом, чтоб не заводились гусеницы. Ходили на реку за водой. Река Пахма лишилась плотины и совсем измелела. Я заходила в реку, и вода была мне, маленькой, по пояс. Я думала: река чувствует, что люди ушли, что она теперь ничья.
Покрестьянствовав, садились за старый деревянный стол в центре двора. Мама кормила меня борщом из банки. За банкой надо было следить — в деревне жила старая ворона, она воровала еду. Однажды мы видели, как она черным клювом шурует в банке, ищет мясо. Мяса не было. Ворона кряхтела и жаловалась.
За темным домом — брошенное поле, дальше лес. Серый ольховник вышел вперед, тянется к серому небу. С каждым летом лес подходил все ближе.
Я вижу, как он шагает.
Мы перестали ездить в Ларино — у мамы уже не хватало сил.
