Но мама все пыталась в городе узнать, как можно оформить на нас нашу землю. Страна изменила название, и землю теперь отдавали в собственность. Надо оплачивать приезд специалиста. Но специалист все равно не поможет — по документам на участке стоит дом. А дом без печи не считается домом. «Стройте печь, хоть какую угодно». Денег у мамы не было ни на специалиста, ни на печь.
А через несколько лет дошли вести — деревня Ларино сгорела. Вся, до последнего дома.
И лес дошел до реки.
Мама боится туда приезжать.
У меня нет страха, а только тянущее чувство, как будто под ногами проваливается земля.
Когда мне исполнилось тридцать, мама подарила мне большую книгу. Она пустая. Туда надо вклеивать и подписывать фотографии.
«Мы все подпишем, — говорила мама. — И они останутся».
Фотографии — черно-белые, нечеткие — лежат, неназванные. Мама диктует — твой дед Федор, твоя бабка Евдокия. Твой прадед — Павел, но его фотографий нет.
Три года назад в Сеть выложили документы с Первой мировой. Там был поиск по населенным пунктам. Я вбила «Ларино» и нашла своего прадеда. Он был рядовым. От него остался только один документ — синий листок выбытия из действующей армии. 12 июня 1916 года его ранило у города Вильны. Сейчас это Вильнюс, столица Литвы. Черными чернилами написано имя — Малышев Павел Осипович. Рядом с отчеством фиолетовым карандашом подписано — Иосифович.
Мой прапрадед был Иосиф.
Я позвонила маме.
— Мы евреи?
— Конечно, нет, — говорит мама. — Мы русские, все русские, самые русские, что ни на есть.
19 марта 2021 года
Нина Дентумеевна Чунанчар сидит на берегу реки. Река зовется Авам, она широкая и серая, за спиной бетонная звезда с именами павших, перед ней — обрыв. Внизу лодки. Вдалеке дети проверяют сети. Тундра чернеет из рыжего. Снег еще не лег.
Нина Дентумеевна говорит:
— Боги наши. Сюдю Нгуо. Массовая болезнь — Сюдю Нгуо. Котура — это бог самоубийства, когда стреляются. Больше всего стреляются — вот Котура. Дёйба — ага, Сирота-бог. Бог сирот, наверно, сирота.
Богу молимся? Нет.
Ей семьдесят четвертый год. У нее было два мужа — они оба мертвы. Было шестеро детей. Мертвы — все.
Четверо умерли маленькими. Маленьким пришивают крылья гуся и хоронят на деревьях. Мертвые дети превращаются в птиц.
Раньше могила ее младшей девочки была видна из окна. Потом построили дом и закрыли могилу. Потом дом сгорел, и теперь Нина Дентумеевна может смотреть на дочь, сколько ей хочется.
Дольше всех прожил сын Леня. «У него имя нганасанское было Нготезия. Это как будто бы мы с его отцом разошлись, и как будто бы я его присвоила. Вот это Нготезия называется». Ему был 31 год, когда он повесился. Повесился, сидя на полу, у железной кровати мамы.
В изголовье у Нины Дентумеевны до сих пор болтается веревка — «но это не та».
Из кармана у Лени торчали деньги — он только что получил пенсию.
Почему повесился? Нина Дентумеевна говорит: «Не знаю. Выпил, наверное».
У Нины Дентумеевны было три сестры и три брата, но теперь все мертвы.
Она живет совершенно одна. Топит печь раз в три дня, кормит мохнатых собак каждое утро. Просилась в Дудинку[24] в дом престарелых, но там ей отказали — «состарься побольше».
— Не скучно вам будет в городе?
— Ха-ха! Зачем же нам сейчас тундра? Сейчас не надо.
Она последняя из своего рода.
Она нганасанка.
Нганасан осталось 700 человек.
Это самый северный народ нашего континента.
Они никогда не были многочисленны. Но еще тридцать лет назад их было вдвое больше — 1300 человек.
Это потомки первобытных охотников на дикого северного оленя. Их культура по-настоящему древняя — так, большую часть нганасанского пантеона составляют не боги-мужчины, а «матери» — воды, подземного льда, огня, земли.
В самом начале XVII века русские обложили их ясаком — «налогом» из меховых шкурок.
Обкладывали ясаком так: брали заложников — тех, кто значим и уважаем, а за сохранение их жизни заставляли платить.
Нганасаны не спешили покоряться русским. Были восстания. Маленькому народу не хватало сил сопротивляться. Самое крупное восстание 1666 года закончилось убийством тридцати русских «служилых и промышленных людей» и четырех тунгусов. Виновных повесили.
Оседлость нганасан наступила директивно. Советская власть массово и повсеместно «оседала» племена и народы, чья «кочевая цивилизация» была «по своей природе несовместима» с идеей коммунистического общества. В 30-х для нганасан были заложены поселки — южнее, чем маршруты их кочевок, на земле другого малого народа, долган. И сейчас эти поселки смешанные — половина нганасаны, половина долганы. Русские здесь представляли и представляют власть метрополии — «мэр», участковый, фельдшер, учителя.
Нганасаны до сих пор живут в этих самых поселках — Усть-Авам и Волочанка.
Ловят рыбу, стреляют оленя.
Но рыбы в этом году нет, а олень ушел на чужие земли три года как.
Он укрыт от мира бездорожной тундрой и реками. До первого города, Дудинки, — три сотни километров непролазного «дикарья».
