Похоронили только Владимира. Тело Николая до сих пор лежит в районном морге. Сестра Владимира говорит, что хотела «и этого тоже забрать, все человек», но потеряла паспорт. Теперь полиция ищет его родственников.
Вместе стариков не похоронят.
Татьяна Никаноровна говорит, что это правильно.
— Я в Черноморке мужа похоронила, дедушку своего — потому что там его жена первая лежит, сын его. И я так подумала… Это законно — его там похоронить. Мы прожили девятнадцать лет и не расписаны были. То есть друг другу никто. В глазах людей.
Весной, два года как в апреле умер. И умер так странно! В афипской лежал больнице. Я утром приезжаю, и врач пришла, а он говорит: «Cлушайте. Выпишите меня, я так хочу домой! Я дома буду козье молочко есть, спать нормально, а здесь я ни кушать, ни спать не могу». Она говорит — а я не возражаю! И выписывает его. Я звоню его брату в Краснодар меньшему — отвези нас домой! И вот на каталке его вывезли, посадили в машину. Я села на заднее сиденье, рядом с ним. Брат повернется. Говорит — слушай, что-то не похоже. Чи живой, чи нет. Я говорю: да, наверное, спит. Он опять повернется: слушай, может, скорую вызовем? Заехали в ильскую больницу, вышел врач. Послушал его и говорит: он мертв.
А он как положил мне на плечо голову, так на плече у меня и умер.
Егор Матвеевич. Скучаю! Он неплохой был дедушка. Внимательный. Я чувствовала, что мужик в доме. Где-то что-то пойдет сделает. Я чувствовала, что я не одна. Страшно одной. Важно, когда любишь.
В Ильском три кладбища: старое, новое и новейшее. Владимир лежит на новом. И это хорошо, потому что новейшее залито водой, — а тут просто жирная глина. Рядом могила его мамы, Евдокии Никитичны, ее портрет — очень твердый взгляд, сжатые губы. Я вспоминаю, что она пережила войну. На портрет Владимира нанесло снега, видно только глаза. Счищаю снег ладонью. Здесь ему лет сорок. Тот же взгляд, пытается улыбнуться, но улыбки не выходит, подбородок поджат.
На венке написано — «С любовью и скорбью».
За кладбищем пасутся лошади, течет вода.
Когда подписывался номер, стало известно, что предполагаемый убийца арестован, ему предъявлено обвинение. Это 23-летний Александр Фет-Оглы, житель Ильского. Был судим за квартирную кражу, отбывал обязательные работы в поселковой администрации («деревья на кладбище пилил») и остался там разнорабочим. Участвовал в жизни местного казачества. Атаман Пикалов говорит, что в казачестве состоял его отец, а «этого в наших списках нет». Александра хвалили в местной прессе — вместе с другими казаками он ездил ликвидировать последствия наводнения в Крымске. В последнее время хотел уйти служить по контракту, и, по некоторым данным, его служба должна была начаться 1 февраля. Накануне он был арестован.
Фет-Оглы дал признательные показания. По его версии, он выпивал вместе со стариками, они к нему пристали, а он отбивался. «Как будто бы перестарался», — комментируют полицейские.
Англичанина, француза и русского похитили инопланетяне. Заперли в отдельных камерах, дали каждому по два стальных шарика. Говорят — вернемся через час, а вы нас удивите. Не удивите — разрежем вас для опытов. Через час заходят к англичанину. Он шар об шар кидает, говорит — это бильярд. Инопланетяне посмотрели, говорят — ничего удивительного. Расчленили его. Заходят к французу. Тот шариками жонглирует. Ничего удивительного. Расчленили его. Заходят к русскому, он спит. Инопланетяне его будят, спрашивают — где шарики? Русский отвечает: один сломал, второй потерял.
Ахаха. Расскажи еще.
Я русская. Родилась в России. Моя мама русская, мой биологический отец — тоже. Мое имя распространено среди русских. Иногда еще говорят — Алена, и я откликаюсь на Алену. Моя фамилия украинская, потому что досталась маме от первого брака. Наша фамилия — Малышевы. У меня голубые глаза и белая кожа, славянские черты лица. Длинные волосы я заплетаю в косу. Мой родной язык — русский, я говорю без акцента и выговора.
Я никогда не чувствовала, что я чужая в своей стране. Я здесь своя.
Про нашу соседку по лестничной клетке Марию Марковну говорили — осторожная. Я думала — трусливая. Приходят в дом газовщики, а она им не открывает. Боялась «государства» — любых чиновников, любых официальных лиц, полиции, военных. Она не ходила на общие домовые собрания, держалась отдельно. Меня она любила и пускала к себе в гости. Книги от пола до потолка, сияющие полы. Мария Марковна преподавала в университете латынь.
Мама рассказывает, как Мария Марковна однажды зашла к нам домой. Мама была еще ребенком, был Советский Союз, в газетах разоблачали врачей-убийц, которые все как на подбор евреи и связаны с международным сионизмом. Мария Марковна принесла эту газету и спросила: вы все равно будете считать меня другом? Хоть я и еврейка? Мамина мама сказала: да.
Когда я стала выходить на ЛГБТ-акции, Мария Марковна снова пришла к нам домой. Она была уже очень пожилая. Она сказала: остановите свою дочь. Она не знает, что такое быть врагом государства.
