— Или: «Блин, вам столько льгот после этого. Везет». Ну что ты на это ответишь?
Лене Гайтовой двадцать четыре. Насте Туаевой — двадцать три.
Обе окончили московский ГУУ. Лена училась на госуправленца, Настя — на менеджера по туризму. Окончили в прошлом году. Родители обеих просили остаться в Москве. Обе вернулись в Беслан.
1 сентября 2004-го Лена шла в 6 «Б», Настя — в 6 «Г». В их параллели погибли 28 человек.
Они — лучшие подруги.
Мы ходим по владикавказской заброшенной стройке, захваченной псевдопанками. Само место называется — «Портал», а район имеет прозвище «сучье место» — вокруг три отделения полиции. Недостроенное здание разрисовано граффити сверху донизу. Во дворе много странных арт-объектов авторства местной молодежи: самодельная мебель, конь из ржавых шестерен, деревянные указатели с прибитым противогазом, шерстяные разноцветные нитки, растянутые между столбами.
Мне рассказывают, что заброшка принадлежала министерству культуры и должна была стать музеем современного искусства. Полиция была уже три раза, и неизвестно, сколько просуществует это место.
— Тут спокойно, — говорит Лена. — Подольше бы.
Девочки здесь — постоянные гостьи.
Еще девчонки ходят на кладбище.
— Там тоже спокойно. На камень сядешь, он теплый.
— Так же и в школе.
— Да. Ты придешь, сядешь. Причем первое время, когда туда заходишь, ты заходил именно на свое место.
— Вот все равно, что бы ты ни делал, это, наверное, защитный механизм, все равно забываются какие-то подробности.
— Ну, запахи не забываются, — говорит Лена.
— Запахи — нет. Причем даже не то, что ты почувствуешь этот запах где-то. Он в носу возникает.
— У меня осенью такие запахи бывают.
— Ой, запахло терактом в школе.
— Только, наверное, сейчас приходит осознание, что, блин, произошло. А тогда в двенадцать, тринадцать, четырнадцать — мне было настолько эгоистически все равно, — говорит Лена. — Наверное, потому что теперь уже тот возраст, когда мы сами можем мамами стать.
— Если, конечно, человек познал… Когда тринадцатилетними детьми… Помню, мама говорит: «Вот сегодня похороны Агунды Гацаловой. Пошли». И, типа, ведут на похороны. В тринадцать лет! Я сейчас не хожу на похороны. А тогда ходила. Или ты сидишь возле телевизора и ждешь, пока найдется твоя другая одноклассница. И я надеялась, что ее найдут. Я уверена была, что вот, ну, их найдут живыми. Просто они где-то в больнице, просто они вот… Ну.
— Некоторых очень долго искали. Вот Азу Гумецову вообще в декабре хоронили же.
Девочки рассказывают, что дети боялись расстроить родителей снаружи. Что дома — за теракт — попадет. Думали, что сказать, когда их отпустят.
— А еще обувь… Все же сняли обувь. И я очень боялась, что нас сейчас выпустят и я по камням пойду босиком. Меня почему-то это очень волновало.
— А у нас еще сосед… Ну, небогатая семья, ему новые туфли купили к Первому сентября, и он их так и не снял. Он, бедный, мучился, но он их не снял. Но он тоже погиб.
— Дети помогали друг другу. Финик делили ногтями на сто частей. Знаешь ты его, не знаешь — ты ему помогаешь. Тебя просят что-то ему взять, или — «поменяйся со мной местами — я теперь ноги вытяну, посижу». Взрослые же нет, взрослые могли сказать: «Я тут сижу» или «Тут сидит мой ребенок. Отойди». Они осознавали, что происходит, они знали, что это очень-очень плохо, что это хорошим не закончится, и они пытались, наверное, защитить своего ребенка. А мы, так как мы не понимали, что это, мы пытались успокоить друг друга, типа: «Нормально сейчас все будет».
— Хотя первый день, когда бомбу задеваешь, все: «Осторожней-осторожней! Может взорваться!» На третий день уже все ходили, бились…
— Головами, ногами о бомбу, уже всем было все равно, и все молчали, ждали только, как разрешится. Я про то, что взрослые кто-то там… У девочки вот, у Розитиной сестры, у нее был пиджак, и она его тоже намочила, и чья-то мама, ну, взрослая женщина, отобрала этот пиджак. А у меня был случай, что передавали ватку с нашатырем намоченную. И ее передавали, и я ее понюхала, и в этот момент у меня тоже она забрала, сказала: «Это моим детям».
— А еще мы говорили: «Вот мы выйдем, мы устроим пир только из воды. Вот, разную воду поставим».
— Да. И кто какой сок любит.
Старшая сестра Насти Лена сидела в зале с ней рядом. Она выжила и выучилась на экономиста. Сейчас пишет диссертацию по социальной психологии и красит волосы в безумные цвета.
Старший брат Лены Алан после первого взрыва выбежал из спортзала. И вернулся. Выбежал. Опять вернулся. «Он 5–6 раз вылезал и залезал. Ему уже силовики кричали: беги сюда. Он возвращался в спортзал». Пуля 18-го калибра в спину. «Я не знаю, кто выпустил. Это уже не понять».
Сама Лена вывела из спортзала девочку лет пяти. «Она сама прицепилась. Я так и не знаю, кто она. Были мысли на одну. Но мы потом не узнали друг друга».
Выбредаем к пианино. Когда-нибудь тут будут ярмарки, но пока вокруг — необжитое бетонное пространство.
Настя очень застенчивая. Настя оглядывается — никого нет, берет несколько аккордов и поет свою песню — про часы одноклассницы Эммы.
