Меня тоже изумили слова Нолы – не их смысл, а то, что они исходили именно от неё. Она производила впечатление более твёрдой, хотя в её жалости к этому отморозку ничего нового я не увидела. Я и раньше такого насмотрелась. Нашу соседку в Питере (мать моей одноклассницы) избивал муж. Та вопила на весь дом: «Помогите!», а когда приезжали полицейские, тоже вопила, но уже другое: «Посадите гадов за клевету!», то есть якобы соседи-сволочи вызвали полицию, а её никто не трогал, сама оступилась и упала. «Уходить вам надо от него. Он же вас в конце концов покалечит или убьёт», – сказала ей моя мама. «За своим мужиком лучше следи!» – гаркнула та в ответ. А встретишь мужа соседки на улице, даже в голову не придёт, что он изверг. Приличный дядька, не какой-то там бродяга, в трезвом виде обходительный, как-то помог нам кран починить. Пьяный он и трезвый – прямо раздвоение личности.
Моя одноклассница плакала, из дому хотела сбежать, но боялась мать свою с отчимом оставлять, говорила, что тогда он её прибьёт, а на вопрос, почему они в полицию не обращаются, отвечала, что мать умоляет этого не делать: родной он человек, бьёт только, когда пьяный, а в трезвом виде – сущий ангел, и самому стыдно за то, что творит, умоляет о прощении. Ага, совестливый ангел! Ангелы своих любимых не мордуют.
К моей радости, уезжать Ноле не пришлось. Её бывшего не выпустили, и ему светил срок. Говорить о нём Нола избегала, ограничилась только короткой фразой: «Это уже в прошлом». Однако сказать с уверенностью, что она не бегала к нему тайком от всех в тюрьму на свидания, не могу. Однажды она обронила фразу, что у него никого нет, кроме неё, и навещать его некому. Ну да, одинокий он и несчастный! Удивляюсь я женщинам. Жалеют и выгораживают всяких отморозков, а те в благодарность их снова бьют. Что это: дурость, безволие или страх? Комплекс жертвы, наверное, как я читала.
Я по-прежнему жила у Ефима. Переходить в другую школу меня совсем не радовало, и я под разными предлогами отлынивала. Мать не настаивала – упивалась своим медовым месяцем. К нынешней школе я более-менее привыкла. Особо я ни с кем там не сближалась, но и ни с кем не враждовала. Тяжело это – мотаться из одной школы в другую. Да и зачем переходить, если до окончания осталось недолго. Ефим пошёл мне навстречу и не гнал меня к маме, тем более что на развод они пока не подали. Видимо, мать сообразила, что преждевременно сжигать мосты, и тянула время на тот случай, если с Марком не сложится. Ефим её не торопил – надеялся, что мать одумается, а я на это мало рассчитывала.
Выходные я проводила у Марка. Ради матери согласилась, иначе с ней не повидаться – Марк не отпускал её от себя ни на шаг. Заполучив её, из галантного кавалера он мгновенно превратился в чудовище: ревнивец, собственник и психопат. Меня успокаивало только одно: женитьба не входила в его планы. Будучи закоренелым холостяком, менять свой образ жизни он не собирался. Мать под него подстраивалась и выполняла все его идиотские правила: соблюдать стерильную чистоту (крошка упала на пол, беги за пылесосом), полотенца в ванной держать в определённом порядке: голубые с голубыми, полосатые с полосатыми и так далее. Ради хохмы я нарочно перемешала полотенца. Он раскричался, словно я обчистила его сейф. Я думала, что его удар хватит, – так он орал!
Насчёт чистоты у него пунктик: заметит пятнышко с миллиметр, поливает его брызгалкой для мытья окон и тщательно протирает. Мама, ублажая его, тоже выискивает везде пятнышки. Провоняли этим средством весь дом. Посоветую ему купить лупу – пусть ходит с ней по комнатам и ищет пылинки.
Уборщице, приходившей каждую неделю, он устраивал взбучку, если ему мерещилось, что она недостаточно старательная. Она покорно слушала, догадываясь только по его гневному виду, что он её отчитывает, – русский язык она плоховато понимала. Откуда она приехала, меня не просветили. Я недоумевала, на кой она терпит его истерики и не увольняется. Смиренная от природы или нет у неё регистрации, разрешения на работу и старается быть тише воды ниже травы? Когда я вступалась за неё, он вопил: «Не лезь не в своё дело!» Любой пустяк выводил его из себя. Укусит комар или муха перед носом пролетит – уже повод, чтобы психовать.
А ещё никто не имел права пользоваться личной кружкой Марка. Как-то я взяла её, так он налетел вихрем. Вид абсолютно бешеный.
Чего он трясся над этой кружкой, непонятно. Ничего примечательного в ней нет: белая, с нарисованным на ней футбольным мячом, а в футбол он даже не играл. Но дело не в его заскоках (они у многих имеются), а в том, что он агрессивный и неадекватный. Отшлифованный денди, какого он изображал в день нашего знакомства, канул в прошлое. Когда он бесился, превращался в злыдня. Знал бы он, как злость его уродует! Но он этого не видел – любовался красавцем в зеркале. Над своей внешностью он трясся, как и над своей кружкой.
