Наплававшись и не дождавшись мамы, я пошла в дом – прямо блестевший от чистоты. Зачем нужна здесь уборщица, если мама всё вылизывает! Её готовность рабски служить Марку бесила. «Неужели ради его богатства?» – опять шевельнулась гадкая мысль. Надо бы её предупредить, что он скоро всего лишится. Это отличная проверка: если мама сразу от него уйдёт, выходит, дело в деньгах. Но скорее, не уйдёт, а обвинит Ефима, что он пытается разлучить её с любимым Марком и всё врёт. Ефим не врёт. Недоверие у меня вызывал не он, а источник его информации.
Поболтать с мамой не удалось. Она отправилась спать. Марк ложился рано, она, соответственно, тоже. В его доме я расслаблялась только поздно вечером, когда могла насладиться одиночеством. В это время даже дорогое барахло во всех комнатах не виделось столь безвкусным. У Марка страсть к золотому. Не поэтому ли он запал на маму, на её золотые волосы? Почти все предметы в его доме этого цвета. Вот как огромный искусственный букет в вазе в прихожей, якобы заказанный у какого-то известного художника.
– Не мог талантливый художник сотворить такое, – заявила я матери.
– О вкусах не спорят. Если кому-то что-то не нравится, это не значит, что это бездарно, – заспорила мать. – Тебе бы только Марка критиковать.
– Но он-то считает, что у него безупречный вкус.
– Не один он так считает, все считают, что именно у них хороший вкус, ты – тоже, иначе бы не придиралась к нему.
Из упрямства я повторила, что никакой это не известный художник, а бездарь.
– Каков покупатель, таков и художник, – триумфально подытожила я.
Вспоминая этот разговор, я подошла к букету. То ли на меня напало благодушное настроение, то ли повлияло, что я одна в эту минуту, но он не показался мне столь пошлым, как прежде. Цветы, обсыпанные золотой пылью, поблёскивали в полумраке, точно уселась на них стайка светлячков. Я дотронулась до одного лепестка, и несколько пылинок упало на мои ноги. Дотронулась до другого лепестка и вспугнула «светлячков». Они взметнулись в воздух, покружились и улетели к своим дружкам на улицу – туда их отправило моё воображение. Я опять взглянула на букет. Нет, всё-таки пошлый и мёртвый.
Я поднялась наверх. Вошла к себе в комнату. Надела наушники. Врубила музыку – рок. Нола была бы разочарована – к джазу я так и не прониклась, слушаю его, только если она поёт. В её исполнении я всё что угодно могу слушать, от её голоса у меня мурашки по телу бегают. Она – как две разные женщины. Когда поёт – сильная, великая, настоящая королева, а в жизни – уязвимая и податливая. Странно, как в одном человеке уживаются противоположные качества. В моей маме – тоже. На работе она собранная, ответственная, а в остальном – кисель какой-то. Живя с Марком, она растеряла всю свою волю и санитаркой устраиваться раздумала – он ей велел дома сидеть, держит её на привязи. Только я подумала о нём, как внезапно в наушники вклинился его крик. Когда он истерил, его голос становился режущим и проникал сквозь стены. Пила, а не голос. Я сдёрнула наушники, и с первого этажа донеслось: «Говорил же, не трогай!»
Перепрыгивая через ступеньки, я понеслась вниз. Они стояли на кухне. Когда я вошла, мама отвернулась, наклонила голову вниз. На полу валялись осколки, по ним я поняла, что разбилась драгоценная кружка Марка. Если бы не мамин расстроенный вид, я могла бы съехидничать: теперь кружка превратилась в игру-головоломку. Соберём-ка все осколки, и получится нарисованная на ней картинка: футбольный мяч.
– Что здесь происходит? – спросила я.
– Твоя мать – неуклюжая дура! – рявкнул Марк. – У неё ничего не держится в руках!
– Не смей так её называть! – рявкнула и я.
– Как хочу, так и называю! Не нравится, выматывайся отсюда!
– С удовольствием! Прямо сейчас! – разозлилась я. Хам и псих!
Мама закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Выглядела несчастной и жалкой из-за этого негодяя.
– Я не хотела, случайно разбила, прости, – лепетала она.
– Доводить человека до слёз из-за какой-то кружки! Велика беда, другую купишь! – возмутилась я. Подошла к маме, обняла её. – Пойдём соберём вещи и уедем, – сказала я ей.
Подлец этот стоял в позе воина и буравил нас взглядом – таким же, как и у его мамаши-воблы. Мы для него – вторженцы. Собственник, всё должен контролировать, на его свободу и пространство никто не имеет права посягать. Попользовался мамой и теперь обращается с ней как с невольницей! Козёл!
– Мам, пойдём, – повторила я.
Она не ответила. Вела она себя неестественно: отворачивалась, избегала смотреть на меня, прикрывалась ладонью. Заподозрив неладное, я оторвала её руку от лица и увидела под глазом большой синяк.
– Это ты её так? – выдохнула я, обернувшись к Марку. – Из-за какой-то кружки?
Меня всю колотило. Так и подмывало вмазать в его наглую рожу.
– Я твою мать предупреждал миллион раз быть осторожнее. Трудно усвоить?
– А ты никогда ничего случайно не разбивал?! – взорвалась я.
– Вы в моём доме живёте, значит, обязаны соблюдать все мои правила! – завопил он.
Психопат!
– Да пошёл ты со своими идиотскими правилами! Мы уходим.
– Ты катись, а она останется, – сказал он.
