– Мама со мной пойдёт, а не дашь ей уйти, я полицию вызову.
– Только попробуй. Твоя мать знает, что тогда будет.
– Что это значит? – Я растерянно оглянулась на маму: – Он тебя и раньше бил?
– Не бил, так… толкнул, я упала, он не хотел, – промямлила она.
– Когда это я тебя толкал?! – заорал он.
– Я же говорю, ты не хотел, так получилось.
– Нет уж, будь добра, скажи, когда. Я что-то не припоминаю, чтобы я тебя толкал!
Он резко шагнул к ней. Испуганно отшатнувшись от него, мама случайно смахнула его телефон с кухонной стойки на пол.
– Назло мне швыряешь! – гаркнул он и со всего размаху въехал ей кулаком в лицо.
Меня захлестнуло от гнева, всё перед глазами запрыгало. Я кинулась на него. Он отшвырнул меня в сторону, подскочил к маме. Разъярённый и абсолютно невменяемый. Всё произошло столь молниеносно, что я толком не успела осознать. Меня поразила мама – застыв, как парализованная, она не пыталась убежать и покорно ждала, пока этот урод её не прибьёт. Ударить её ему помешала я – вцепилась зубами ему в руку. Судя по его воплю, прокусила.
– Сука! – взвизгнул он. – Посажу!
– Это мы тебя посадим!
Я бросилась к его телефону. Мой оставила наверху, бежать за ним нет времени. Меня нисколько не волновали угрозы этого подонка, он должен получить по заслугам. Но схватить трубку мне не удалось, он выбил её из моей руки.
– Не надо! Прошу, не надо! – раздался мамин крик. И непонятно было, к кому она обращалась: к нему, чтобы он меня не трогал, или ко мне, чтобы не звонила в полицию. – Не трогай мою дочь, мы не будем никуда звонить, – сказала мать.
После её слов он мгновенно успокоился. Повернулся и, ни слова не говоря, ушёл к себе в кабинет.
Меня всю трясло от возмущения, от боли за мать, от всего. Мама выглядела ужасно: опухшее сине-багровое лицо, из носа течёт кровь. Я сбегала наверх за своим телефоном и сфотографировала её. Она просила не снимать, но я убедила её, что это наша защита, если подлец будет нас преследовать и угрожать. Наверняка и он сфотографировал свою прокушенную руку, как улику против меня.
– Он просто так угрожает, ничего он делать не будет, – уверяла меня мама. – С полицией он не хочет связываться. У него были неприятности в прошлом, чуть не посадили. Его бывшая девушка накатала на него заявление, оклеветала его в отместку за то, что он с ней порвал.
– Мам, и ты ему веришь?! – изумилась я. – Что же его не посадили?
– Он уговорил её забрать заявление.
– Лапшу на уши тебе вешает, а ты веришь! За дело она хотела его посадить, а он её припугнул или заплатил. Он хоть сказал, в чём она его обвиняла?
– Только в общих чертах… не такая простая там ситуация, – промямлила она.
Её лепет выдавал, что она что-то недоговаривает. Нетрудно вычислить, что именно, и я спросила в упор:
– Он её избил?
– Так утверждала эта девушка. Он сказал, что она всё подстроила, он её пальцем не трогал.
– Ну да, невинный святой! А кто только что дал тебе в глаз? – рассердилась я.
– Да, да, конечно… но тогда у меня не было оснований ему не верить.
– Потом он поставил тебе кучу синяков, а ты продолжала верить.
– Не кучу, это было всего пару раз.
– Сегодня не в счёт? Уже третий раз?
– Да, я не отрицаю, сегодня тоже, но раньше ничего подобного не было. В чём-то я сама виновата, мне следовало быть к нему более внимательной.
«Мамочка! – хотелось мне крикнуть. – Очнись, ни в чём ты не виновата, нельзя быть слепой!» Я бы крикнула и отчитала, если бы не её раздавленный вид.
– Почему ты не ушла от него, как только он тебя ударил первый раз?
– Он извинялся, каялся, обещал, что такое больше не повторится… Он сорвался из-за стресса, у него масса неприятностей.
– А когда повторилось, почему не ушла?
– Сама не знаю… влюбилась, наверное.
– Так влюбилась или «наверное»?
– Не знаю.
Слушая её, я недоумевала: что происходит с женщинами? От любви разум теряют или безвольные амёбы? Что наша соседка в Питере, что Нола, что моя мать. Все три абсолютно разные женщины, а ведут себя одинаково. Я боялась, что, стоит Марку опять покаяться и поклясться в вечной любви, мать растает и будет продолжать верить его басням. Надо её к психологу отправить, чтобы вправили ей мозги.
Несмотря ни на что, мне мать жалко. Я вот думаю: есть ли толк от жалости? Жалеешь постоянно людей, а они в ответ растекаются и ничего не меняют: зачем менять, если их всё равно простят?
– Мам, тебе опасно здесь оставаться. Соберем вещи и немедленно уедем.
– Нам некуда идти.
– Как это некуда? К Ефиму.
– Нет, нет, – замотала она головой, – к нему неудобно, я же ушла от него, а теперь бегу за помощью. Давай подождём несколько дней, потом решим. Я знаю, что Марк сожалеет, что так повёл себя, он вспыльчивый, но быстро отходит.
– Что значит – повёл себя?! Он тебя избил! Глянь на себя в зеркало, одни синяки!
Её слабоволие выводило из себя меня. Кто из нас мать: она или я? Не она своё дитё защищает, а я – её. И опять эта проклятая жалость взяла вверх: не всем же быть сильными, мать родилась другой. Не мне, а ей нужен защитник, я сама за себя могу постоять и за других тоже. Главное – мать уберечь.
