– Он деспот и самодур, – говорила я маме. О том, что вдобавок ко всему его особняк и золотишко скоро растают, я пока не сказала. Не уверена, что эта информация правдива: из дома его не попёрли, дорогущие тачки никуда не исчезли. Кроме одной – она на ремонте, если он не врёт.
– Вечно ты к нему придираешься. У него просто сложный характер, он всё принимает близко к сердцу, ты не знаешь, какой он мягкий, – оправдывала его мать.
– Оно и видно, мягкий он! Контролирует каждый твой шаг!
– Ты видишь в нём только плохое, а в нём есть немало хорошего.
– Ага, во всех людях есть что-то хорошее, в бандюгах и маньяках тоже, бла-бла-бла, – кипячусь я в ответ.
В чём-то мать права: в Марке я отказывалась видеть положительные качества, потому что он разломал нашу семью. Даже если они и есть (любопытно, какие?), минусы в нём перевешивают. Вскоре мать сама в этом убедилась. В тот день, когда рассыпалась её идиллия, она, как обычно, за мной заехала. Избегая Ефима, она ждала меня в машине. Удивительно, что козёл Марк иногда выпускает её из дому, да ещё разрешает ездить на его бесценной тачке. Я заметила, что мать напряжена. На мой вопрос, не случилось ли чего, она ответила, что всё хорошо. Жаловаться она не любит – не хочет признавать свои ошибки. Я ценю, что она не нытик, но хотя бы иногда надо честно ответить, а не изображать безоблачное счастье.
– Привет! – буркнул Марк, когда мы приехали.
Он не скрывал, что не рад моим приходам, и всячески это подчёркивал. Я действовала ему на нервы, поскольку не особенно старалась соблюдать его глупейшие прихоти и неуважительно относилась к его кружке – клала её вместе с чашками в посудомойку, а не бережно мыла руками, как он велел. Пусть сам моет, если его не устраивает!
По тренировочным штанам, по футболке и по каплям пота на его лице я поняла, что он только что упражнялся на тренажере. Струйки пота скатились к его ушам, где недавно появились едва заметные тонкие шрамы. Обеспокоенный никому невидимыми морщинками, Марк сделал подтяжку лица, о чём мне по секрету шепнула мама. Я ж говорю: помешан на своей внешности.
– Как дела? – спросила я его. Вообще-то мне фиолетово, как у него дела. Играю в вежливость ради мамы.
– Хорошо, а у тебя? – сухо ответил он. Мои дела ему тоже по барабану.
Мать и он в этот раз вели себя необычно. Не обнимались каждую секунду, не обменивались любовными словечками, огибали друг друга взглядами. Не поссорились ли? «Нет, мы не ссорились», – не призналась мама, когда после ужина я задала ей этот вопрос. Вернее, успела его задать, пока Марк ходил в туалет. В его присутствии мы с матерью ничего не обсуждали. У него пунктик, что мы с ней с утра до вечера о нём сплетничаем.
– Я же вижу, что-то не так. Что произошло?
Я надеялась, она расколется и скажет: да, поругались, сейчас она соберёт вещи и навсегда покинет этот дом. Но вместо этого я услышала, что всё прекрасно.
– Пошли окунёмся в бассейн, – предложила я и не удержалась: – Если, конечно, его величество тебе разрешит.
Укоризненно посмотрев на меня, она сказала, что ей надо помыть посуду.
– Не забудь, что его кружку надо мыть только руками, – поддела я опять.
Язвила я от бессилия и оттого, что не могла достучаться до неё и заставить прозреть. Досадуя на мать, я начинала дерзить, а потом стыдила себя. Сама же не выношу, когда меня подкалывают или хамят. Мне стало неловко, и я вызвалась помочь всё убрать.
– Не надо, иди поплавай, я потом приду.
Бассейн – это единственное, что мне нравилось в доме Марка. Большой, полукруглый, как отвалившаяся от полной луны половинка, с разными подсветками. Вечерами они каждые пять минут сменяли друг друга: блики от воды бегали по деревьям и подкрашивали их поочерёдно в зелёный, жёлтый, синий и мой любимый лиловый цвет. Я отключала остальные подсветки и становилась лиловой. Деревья тоже лиловели. Если прохладно, то пользуешься подогревом. Прыгаешь в тёплую воду, ныряешь, плещешься, и никто тебя не видит, кроме кошки кремового цвета, разгуливавшей по всем участкам. Она захаживала и к Марку, усаживалась у бассейна и наблюдала, как я плаваю. Когда блики падали на неё, она светлела в темноте вроде призрака. Вид у неё далеко не бродячий – ухоженный и неголодный, но я всё равно её подкармливала. Она – вылитая кошка Нолы, но та вряд ли одолела бы километры, чтобы меня навестить. «Чья это кошка?» – спросила я Марка. Он сказал, что понятия не имеет, и удивил, рассказав, что тоже её кормит, и пытался найти владельцев: развешивал объявления, расспрашивал соседей. Я ожидала, что он раскричится, что кошка наравне со мной выводит его из себя и не имеет права вторгаться на его территорию. Меньше всего я предполагала, что судьба животного его волнует. Надо же, нашлось-таки в нём одно положительное качество! «Давайте возьмём её к себе, раз она никому не нужна», – предложила я. «Я бы взял, но она в дом не идёт, убегает». Впервые он говорил человеческим языком, без рисовки и раздражения. Я удивилась, но, в отличие от мамы, не растаяла – неизвестно, в кого он превратится через час. Настроения у него скакали.
