– Собирайся, ни минуты здесь не останемся! – приказала я.
– Нет, нет, подождём ну хотя бы до завтра, я уверена, что Марк раскается.
– Раскается, а потом опять в глаз даст. Ты что, забыла, как нашу соседку муж колотил? Ты же сама её предупреждала. Но тот был алкашом, больной был, а твой урод Марк не пьёт, бьёт трезвым, а это ещё хуже. У него с мозгами не в порядке. Скажи мне, что ты в нём нашла, почему ты всё это терпишь?
– В душе он другой, он сам страдает от своего характера, он нервный, – забормотала она ерунду.
– Если нервный, пусть идёт к психиатру. Нервный он! Мам, ну почему ты не можешь за себя постоять? – И хотя я не собиралась этого говорить, невольно вырвалось: – За меня тоже не можешь постоять! Я же твоя дочь, не по силам мне всё это, а получается, что я как будто твоя мать.
– Ты у меня всегда была самостоятельной, – слабо улыбнулась она.
Эх, мамочка, не поняла ты меня!
Проснувшись утром, мать обнаружила в изголовье кровати большой букет алых роз, золотые серёжки и флакон духов. Подушившись, она спустилась вниз. На кухне её ждали завтрак и рассыпающийся в извинениях Марк. Его рука была обмотана бинтом. Значит, я таки прокусила. Однако угрызений совести я ни капельки не испытывала.
– Видишь, я же говорила, что он раскается, – шепнула мне мать.
Вымаливая у неё прощение, он клятвенно пообещал, что никогда, никогда, ещё раз двадцать пропел «никогда» это не повторится, всему виной жуткий стресс. Пока он молол этот бред (при мне молол, чтобы и меня замаслить), я смотрела на мамино сияющее лицо и думала о том, какие всё-таки дуры эти влюблённые бабы.
Продержался Марк всего месяц. Когда наступили очередные выходные, мама прислала за мной такси, сама она заехать не смогла, приболела, а просить Ефима привезти меня запретила. Войдя в дом, я поняла, что Марк не в духе. Я бы удивилась, если бы он был в духе! Недовольство – его хроническое состояние. Сухо поздоровавшись, он доложил, что маме нездоровится, она в спальне. Затем, игнорируя меня, включил телевизор. С раздражением нажимая на кнопки пульта, забегал по каналам. Одну кнопку заело, и это мгновенно вывело его из себя, словно та назло ему вышла из строя. В нём зрела гроза. Я встревожилась. Мама уверяла, что он ведёт себя идеально, выполняет все её желания, ласковый и сверхзаботливый, но я ей не верила. Невозможно забыть его глаза в тот миг, когда он её ударил: бешеные, злые. Не похоже, чтобы он обладал силой воли и сумел сломить себя ради любимой женщины. Любимая у него только одна – его мамаша. Слизняк он, поэтому и насильничает, выбирает жертв, как моя мама. Попалась бы ему баба, которая треснула бы его по башке сковородкой, сам вмиг превратился бы в жертву. Я же помню, как он бегал на задних лапках перед своей самодуркой-мамашей.
С досадой отбросив в сторону пульт (довела его кнопка!), он встал и вышел на задний двор. Я побежала наверх проведать маму. Приоткрыла дверь проверить, лежит ли она, не разбужу ли, но она не спала, а сидела у окна – неподвижная, как статуя.
– Ты заболела? – спросила я.
– Пустяки, голова трещит. Даже тёмные очки пришлось надеть, а то больно на свет смотреть.
Тёмные очки? По её тону и по тому, как она не обернулась и прятала от меня своё лицо, я всё поняла. Быстро, не давая ей возможности отстраниться, я сорвала с неё очки и увидела оплывший, багрово-синий глаз и раздутую, как при флюсе, щёку. Я протянула ей телефон и потребовала:
– Звони в полицию!
– Нет, что ты, этого делать нельзя! – испуганно оглядываясь на дверь, боясь, что этот отморозок услышит, зашептала она.
– Тогда позвоню я.
– Прошу тебя, не надо! – взмолилась она. – Обещай, что не позвонишь.
– Обещаю, если мы немедленно отсюда уедем.
– Сейчас нельзя, он нас не отпустит, давай рано утром, до того, как он проснётся.
– Не верю, ты передумаешь.
– Не передумаю. Куда мы вообще поедем? К Ефиму я не хочу, а больше некуда.
– Не хочешь к Ефиму, снимем на первое время жильё, потом купим недорогую квартиру, – согласилась я для виду. Позже уговорю её.
– Купить не хватит денег, – пробормотала она.
– Почему не хватит? Мы же нашу однушку в Питере продали. Деньги у тебя на счете лежат.
Мать не ответила, уставилась на висевшую на стене какую-то декоративную фиговину – дурацкую, как и всё в доме этого урода.
– Деньги там лежат? – спросила я, чуя неладное.
– Прости меня, я одолжила Марку, он так просил, у него были крупные неприятности, ему угрожали, я не могла отказать, он вернёт, он обещал, – пролепотала она.
– Ты всё ему отдала? – ахнула я.
– Не всё, но купить квартиру сейчас не удастся.
– Как же так? Ты сама говорила, что сбережения мы трогать не будем, они пойдут на покупку квартиры.
– Марк всё вернёт, и мы обязательно купим, надо немного подождать.
– Мам, что с тобой?! Ничего он не вернёт!
– Он обещал, – промямлила она.
Бурлившие во мне чувства не берусь описать. Негодование боролось с жалостью к матери. Подавив возмущение, я смолчала. Разбираться позже будем, в первую очередь надо спасти мать от этого насильника.
