Старикан был вдовцом, звали его Евгений Михайлович. «Зовите меня Женей», – попросил он. «Трудно поверить, что ему восемьдесят два. Больше семидесяти ни за что не дашь. Следит за собой», – хвалила его мама. Ну да, бодренький и резвый для своих лет, мыслит трезво, но дедок есть дедок, даже если и выглядит моложаво. Но дедок он клёвый: без закидонов, с юмором и не жадный. К нам он душевно отнёсся. Выделил две отдельные комнаты, кормил нас, на деньги не скупился. Предложил пользоваться бассейном. В нём, кроме нас с мамой, никто сто лет не плавал, но чистили его регулярно – приходил молодчик с бандитской рожей и, поигрывая своими мускулами, вылавливал из воды листья, скрёб щёткой стены. И пока чистил, лукаво поглядывал на маму. Она в ответ мило ему улыбалась. Ещё один никудышный кавалер нарисовался! Желая его отвадить, я предложила Евгению самой следить за бассейном, но он засомневался, что я справлюсь.
Евгений походил на военного в отставке: офицерская выправка, звучный, чёткий голос, дико пунктуальный (ни минутой раньше, ни минутой позже). Мы с мамой дали ему кличку Полковник, хотя он не военный. Судя по снимкам, в молодости он был видным мужчиной. Фотографии красовались на всех стенах – в основном фотки родственников, из которых половины уже нет в живых. Тыкая пальцем в каждую, он подробно рассказал нам про тех, кого запечатлели снимавшие их фотографы – тоже, возможно, уже не жильцы. Так я впервые увидела его сыновей: на одних снимках – двух мелких пареньков в пёстрых штанишках; на других – студентов; на третьих – взрослых мужчин, в чьих колючих глазах читалось: «Отвалите от нашего папаши!» Примерно так они и заявили нам через некоторое время: «Наш отец в ваших услугах больше не нуждается». Типа они сами будут за ним ухаживать. Так я и поверила! Пока мы там жили, они навестили его всего один раз – в тот день, когда нас выперли оттуда.
Дом Евгения прямо как замок из сказки. Обвитый плющом, с античной мебелью, огромный. Ходишь по комнатам, от ног отскакивает эхо шагов, поблёскивает начищенный паркет, на стенах висят картины в позолоченных рамах. И Евгений, как князь из той же сказки, по утрам в бархатном халате сидит за длинным резным столом и пьёт кофе из фарфоровой чашечки. Сама-то я не любитель старины, предпочитаю современный стиль, но в его доме – ясная обстановка. Здоровый там дух. Ещё имелся погреб, где Евгений выдерживал вина. Он нас просветил, что с годами они лучше становятся. Погреб смахивал на склеп. Могильная тишина. Бутылки лежат рядами, как мертвецы. В полумраке их содержимое казалось кроваво-чёрного цвета. Показывая бутылки нам с мамой, он поглаживал их, точно своих деток. Какому-нибудь алкашу здесь было бы раздолье, а Евгений пьёт мало, всего бокал за ужином. Коллекционировать вина ему приятнее, чем пить.
Как-то он пригласил маму на торжественное открытие одной бутылки. Меня не позвали, но я навязалась. Церемония весьма обстоятельная. Евгений принёс стеклянный сосуд – декантер, как он его назвал. Осторожно откупорив бутылку, он медленно влил через фильтр содержимое в этот самый декантер. Дал вину немного постоять и разлил по пузатым бокалам, налил в каждый немного.
– Ну как вам вино? – спросил он маму.
– Потрясающе! – заохала она.
– Мне можно попробовать? – попросила я.
– Только один глоток, – разрешила мать.
– Ничего так, – не стала я Евгения обижать. Горькое на вкус.
Помимо вин, он коллекционировал монеты и с гордостью нам показывал. Они лежали у него в специальных альбомах в круглых выемках вроде гнёздышек. К ним он относился так же трепетно, как и к своим винам – бережно вынимал из гнёздышек, клал на ладонь и рассказывал нам историю каждой. Многие из них – редкость, стоили целое состояние.
– Вы бы их в сейфе лучше держали, – посоветовала я, – а то украдут.
– Не волнуйся, красть здесь некому.
– Если есть что красть, всегда найдётся и грабитель, – сказала я. Меньше всего я могла в ту минуту подумать, что из-за этих монет нас мамой вытурят отсюда.
Кабинет, где Евгений хранил свою коллекцию, он не запирал. Как-то поздно вечером, когда все улеглись спать, я туда прокралась. Не для того, чтобы стащить монеты, а чтобы полюбоваться ими. Рискованно, но риск я люблю – он щекочет нервы, а ещё я люблю ночное одиночество. Улица и дом спят, и ты один во всём мире, делаешь что хочешь, никто не руководит, никто не пристаёт. Ты наедине с самим собой – такой, какой есть, не играешь никакой роли, ни перед кем не притворяешься, ни под кого не подстраиваешься.
