Почти загипнотизированная этим внутренним монологом, я все четче слышу другой голос — тихий шепот, искренний и перепуганный. Я узнаю его: это мой собственный голос, снова и снова повторяющий мучительный вопрос, на который я отказываюсь отвечать с тех пор, как смотрела «Эллен», с тех пор, как увиделась с Ричардом и Джессикой.
«Что, если я никогда не выздоровею?»
Я прошу маму рассказать о путешествии в торговый центр, надеясь, что ее болтовня заглушит этот голос. Мать с удовольствием пускается в описание своего выхода в свет.
«Что, если я никогда не выздоровею?»
Этот шепот удивительно трудно игнорировать.
— Мама! — вопит Люси, вбегая впереди всех.
— Подойди на эту сторону, — говорит моя мать.
— Иди сюда, — говорю я, похлопывая по кровати рядом с собой.
Люси перелезает через бортик кровати и забирается мне на колени. На ней зимняя куртка поверх ночной рубашки с Русалочкой, кеды, пятки которых светятся при каждом шаге, и розовая флисовая шапка. Я крепко обнимаю Люси, и она так же обнимает меня, обвив ручонками мою шею и спрятав лицо на моей груди. Я выдыхаю блаженное «мм!» — я так делаю, когда чувствую запах пекущегося хлеба или только что слопала изрядный кусок шоколада. Объятие дочери так же восхитительно. Затем Люси отодвигается от моего лица, всего на пару дюймов, и внимательно разглядывает меня. Ее глаза загораются.
— Мы одинаковые, мама! — она в восторге от моей розовой лыжной шапки, как и предсказывала моя мать.
— Мы такие модные, — поддакиваю я.
— Привет, детка, — говорит Боб.
По одному входят остальные. Они все в шапках: на Бобе — красная бейсболка «Ред Сокс», на Чарли — темно-синяя ушанка-шлем, на Линусе, спящем в автокресле, — вязаная облегающая шапочка, а на моей матери, конечно же, — творение Безумного Шляпника. Какая прекрасная идея! Теперь дети не обратят особого внимания на мою голову. Я посылаю Бобу благодарную улыбку.
— А где все твои волосы? — спрашивает Люси, озадаченная и расстроенная.
Вот тебе и теория.
— Мне пришлось сделать совсем короткую стрижку, — отвечаю я.
— А почему?
— Потому что волосы были слишком длинные.
— А-а. Но мне нравилось, что они слишком длинные.
— Мне тоже. Они отрастут снова, — заверяю я.
Хотелось бы мне знать, когда левая сторона «отрастет снова». А еще мне бы хотелось такой же уверенности.
— Ты теперь тут живешь? — спрашивает Люси, все так же озадаченно и расстроенно.
— Нет, солнышко, я живу дома со всеми вами. А тут я просто останусь на некоторое время для специальной программы, чтобы научиться некоторым новым вещам. Это как школа.
— Потому что ты стукнулась головой в машине?
Я смотрю на Боба, не зная, какими подробностями он поделился с ними. Боб кивает.
— Да. Ой, а кто тебе так красиво накрасил ногти?
— Эбби, — говорит она, теперь восхищаясь своими розовыми пальчиками. — И на ногах тоже накрасила. Хочешь посмотреть?
— Конечно.
Люси начинает развязывать шнурки, а я смотрю на Чарли, готовясь к более изощренному перекрестному допросу, который наверняка сейчас последует. В норме сын моментально увидел бы зияющие дыры в моих ответах а-ля политический кандидат на поверхностные вопросы Люси и вцепился бы в них зубами и когтями. Он бы в клочья разорвал неубедительную историю о короткой стрижке, как голодный питбуль — сочный кусок мяса. Но вместо этого Чарли стоит перед Бобом, уставившись в пол. Он не хочет смотреть на меня.
— Ау, Чарли, — говорю я.
— Привет, мам, — отвечает он, обхватывая себя скрещенными руками и по-прежнему глядя вниз.
— Как в школе?
— Хорошо.
— Что нового?
— Ничего.
— Подойди поближе, — говорю я, протягивая руку, чтобы обнять его.
Чарли продвигается вперед на два шажочка и останавливается на расстоянии, которое с трудом можно назвать «поближе». Я притягиваю его к себе и, поскольку он все еще смотрит вниз, целую его в макушку синей шапки.
— Чарли, посмотри на меня.
Он делает, что сказано. Глаза у Чарли круглые и невинные, встревоженные и вызывающие, обрамленные густыми черными ресницами. Как несправедливо, что Люси не досталось таких ресниц.
— Радость моя, мама в порядке. Не волнуйся, хорошо?
Он моргает, но встревоженный вызов в его взгляде не уменьшается ни на йоту. Я продаю ложь, а он ее не покупает. Какой-то эксперт по детям однажды сказал, или я где-то прочла, что родители никогда не должны лгать своим детям. В жизни не слышала ничего более абсурдного. У этого так называемого эксперта явно нет дотошного ребенка вроде Чарли. Если вдуматься, наверняка у этого «эксперта» вообще нет детей. Бывают дни, когда мне приходится хитрить, сочинять и нагло врать дюжину раз до завтрака. «Что такое „оружие массового уничтожения“? О чем вы с папой ссоритесь? Откуда появляются дети? Что это такое (показывая тампон)?» Правда зачастую слишком страшна, слишком сложна, слишком… да просто слишком взрослая для детей.
И зачастую ложь — лучший воспитательный метод, какой у меня имеется. У меня есть глаза на затылке. Твое лицо таким и останется. Больно не будет. Человек-паук любит брокколи. Вот это (брызгалка с водой) убьет всех монстров в твоем шкафу. Моментально.
