И потом, есть ведь еще всяческая белая ложь, которая поддерживает и защищает то, что дети считают чудесным и волшебным: Санта-Клаус, пасхальный кролик, зубная фея, диснеевские принцессы, Гарри Поттер. Я не хочу иметь ничего общего с родителями, которые рассказывают семилетнему ребенку, что всего этого не существует.
Но ведь на самом деле нет никакого Санта-Клауса и никаких волшебников, монетки за выпавшие молочные зубы дают родители, а волшебная пыльца с крылышек фей — это купленные в магазине блестки. В нашем мире есть люди, которые ненавидят американцев и в эту самую минуту замышляют убить нас всех, а этот тампон я вставляю себе во влагалище, когда у меня менструации, чтобы он впитывал кровь. Холодная и жесткая правда для детей должна быть завернута в теплое, мягкое, шелковистое одеяло лжи. Или в нашем случае — в кричаще-розовую флисовую лыжную шапочку.
— Честно, Чарли, я в порядке.
— Видишь? — говорит Люси, вытягивая пальцы ног, как балерина. Ногти на ногах у нее выкрашены в ужасный синий металлик.
— Это прекрасно, — вру я. — А где Линус?
— Он на полу, рядом со мной, — отвечает Боб.
— Можешь поднять его, так чтобы я видела?
Я жду, но ничего не происходит.
— Боб, можешь его поднять?
— Я поднял, — спокойно отвечает Боб.
На его лице отражается осознание моего синдрома игнорирования.
— Люсена-Гусена, можешь спрыгнуть на секундочку? — спрашиваю я.
Она переползает мне в ноги, что тоже хорошо, и Боб ставит автокресло на кровать рядом со мной. Линус крепко спит, дыша медленно и глубоко, соска утыкается в его нёбо, покачиваясь в положении, готовом для сосания. Слава богу, он сообразил, как это сделать.
Я обожаю смотреть, как он спит, — над линией подбородка нависают щечки, похожие на пухлые спелые, восхитительные персики, так и просящие, чтобы их сорвали. Я люблю его стиснутые ручонки, ямочки вместо костяшек пальцев, складочки на его пухлых запястьях. Я люблю звук его дыхания. Господи, я могу смотреть на него всю ночь!
— Я хочу его подержать, — говорю я.
— Ты же не хочешь его будить, — остерегает Боб.
— Мама, я хочу сидеть с тобой, — заявляет Люси.
— Ладно, — отвечаю я.
Боб забирает Линуса, и Люси возвращается ко мне на колени.
— Почитаешь мне? — спрашивает она.
— Конечно, солнышко. Я ужасно скучаю по чтению перед сном.
Боб подготовился и захватил с собой книжки. Он вручает мне Джуни Б. Джонс, любимый книжный сериал Люси в последнее время.
Я открываю первую страницу первой главы.
— Глава первая. Неудобные вещи.
Ха, точнее не придумаешь. Однако дальше на странице полная бессмыслица: «„Б.“ значит я всего лет. Когда тебе надо поехать следующим летом Мама взяла и закатала меня взрослый мир потому что подписанное вынудило меня уйти». Я продолжаю читать эту страницу, как скалолаз, повисший над пропастью, ищущий следующую опору для ноги и не находящий.
— Ну давай, мам: «Меня зовут Джуни Б. Джонс. „Б.“ значит „Беатрис“, но мне не нравится „Беатрис“. Мне нравится просто „Б.“ и все».
Все книжки Джуни Б. Джонс начинаются одинаково. Мы с Люси обе выучили начало наизусть. Я знаю слова, которые должны быть на этой странице, но не вижу их. Я вижу: «„Б.“ значит я только лет». Я пытаюсь припомнить, что еще читала после аварии. Больничные меню и бегущую строку Си-эн-эн. Ни с тем ни с другим проблем у меня не было. Но в то же время меню выглядело довольно скудным, а в бегущей строке появлялось одно слово зараз, справа внизу. Я поднимаю глаза на Боба, и он видит, как я впервые осознаю, что не могу читать.
— Чарли? О боже, где Чарли? — спрашиваю я в панике, вообразив, что он ушел из палаты и отправился бродить по больнице.
— Спокойно, он тут, — отвечает Боб. — Чарли, подойди сюда.
Но Чарли не подходит.
— Мамочка, читай! — настаивает Люси.
— Знаешь, Гусена, сегодня я слишком устала, чтобы читать.
Я слышу, как в туалете течет вода.
— Дружище, что ты там делаешь? Иди сюда, — зовет Боб.
— Я его приведу, — вмешивается мама, пугая меня. Я и забыла, что она здесь.
Чарли на полной скорости врезается в один из стульев, забирается на него и начинает хлопать по стеклу ладонями.
— Эй, эй, перестань, — говорит Боб.
Чарли на несколько секунд останавливается, но потом или забывает, что Боб попросил его перестать, или не может противиться непреодолимой внутренней потребности хлопать по стеклу — и снова бьет.
— Эй, — говорит Боб громче, чем пару секунд назад.
— Ой, Чарли, а знаешь, что там снаружи? Это тюрьма, — говорю я.
Он перестает стучать.
— Правда?
— Ага.
— Это настоящая тюрьма?
— Настоящая тюрьма.
— И там, в ней, настоящие плохие парни?
— О да, полным-полно.
— Клаааасс, — тянет Чарли, и, клянусь, я слышу, как слетает крышка с контейнера его воображения.
Он снова прижимается носом к стеклу.
— А какие там плохие парни?
— Я не знаю.
— А что они сделали?
— Не знаю.
— А как их поймали? И кто их поймал?
— Я не…
— Ты живешь рядом с
— Я здесь не живу, Гусена, — говорю я.
