В 1988 году я побывал в тринадцати штатах и округе Колумбия; мои выступления были в равной мере посвящены как политической тактике, так и политической стратегии. В выступлениях, посвященных политической стратегии, я говорил преимущественно об образовании и необходимости принятия законопроекта о реформе системы социального обеспечения, который, как мы надеялись, Конгресс утвердит к концу года. Однако наиболее важное значение для моего политического будущего имела речь, которую я назвал «Демократический капитализм» и произнес 29 февраля на заседании Совета руководства демократической партии в Уильямсберге, штат Вирджиния. С тех пор я стал еще более активно участвовать в работе этого совета, так как считал его единственной организацией, стремившейся разрабатывать новые идеи, необходимые демократам как для победы на выборах, так и для того, чтобы приносить пользу стране.
В Уильямсберге я говорил о необходимости сделать доступ к глобальной экономике «демократичным», чтобы она стала доступной для всех граждан и общин. Я стал сторонником аргумента Уильяма Джулиуса Уилсона, приведенного в его книге «Подлинно обездоленные»
Губернатор Дукакис делал все, чтобы добиться выдвижения кандидатом на пост президента от демократической партии. За пару недель до открытия нашего съезда в Атланте Майк обратился ко мне с просьбой выдвинуть его кандидатуру. Он и руководители его предвыборной кампании сказали мне, что, судя по результатам опросов общественного мнения, рейтинг у него выше, чем у вице-президента Буша, однако американский народ не очень хорошо его знает. Они пришли к выводу, что речь, произнесенная при выдвижении кандидата на пост президента, — благоприятная возможность представить его как лидера, чьи личные качества, работа на посту губернатора и новые идеи свидетельствуют, что он — именно тот человек, которого стоит избрать. Поскольку я был его коллегой, другом и южанином, они хотели, чтобы с этой речью выступил именно я, полностью использовав все отведенное для этого время — около двадцати пяти минут. Это было бы нарушением сложившейся практики, поскольку обычно при выдвижении кандидата с пятиминутными речами выступали три человека, представляющие различные группы в нашей партии. Обычно никто не обращал на эти выступления особого внимания, однако они доставляли удовольствие самим ораторам и избирателям их округов.
Я был польщен этим предложением, однако и несколько обеспокоен. Как я уже упоминал, на съезде происходят шумные встречи, во время которых слова, долетающие с трибуны, обычно воспринимаются как фоновое сопровождение, за исключением программной речи и выступлений тех, кто выдвинут кандидатами на посты президента и вице-президента. Я достаточно часто бывал на съездах, чтобы понимать: еще одна длинная речь не вызовет интереса, если не подготовить к ней делегатов и средства массовой информации и не создать в зале соответствующую атмосферу. Я объяснил сотрудникам Дукакиса, что мое выступление принесет пользу только в том случае, если свет в зале будет приглушен, а сотрудники предвыборного штаба кандидата сделают все, чтобы делегаты не шумели. Они также не должны много аплодировать, иначе моя речь будет продолжаться значительно дольше. Я сказал, что это, конечно, потребует больших хлопот и если команда Дукакиса не захочет этим заниматься, то я просто выступлю с пятиминутным горячим одобрением его кандидатуры.
В день выступления, 20 июля, я принес отпечатанную копию своей речи в номер люкс, где остановился Майк, и показал ее ему и сотрудникам предвыборного штаба. Я сказал им, что если произнесу всю речь в том виде, в каком ее написал, то это займет около двадцати двух минут, и если собравшиеся не будут слишком много аплодировать, уложусь в двадцатипятиминутный лимит. Я объяснил, что могу сократить речь на 25, 50 или 75 процентов, если они сочтут, что так будет лучше. Через несколько часов я позвонил, чтобы узнать, как мне, по их мнению, следует поступить. Мне сказали, чтобы я произнес речь полностью. Майк хотел, чтобы Америка знала его так же хорошо, как знал его я.
